Царь. Книга 2 - Никита Хорошев Страница 18

Даже стража из рослых жильцов, что окаменела у резных косяков обеих дверей, вопреки строгому уставу, вперила жадные взгляды внутрь палаты, вытянув шеи. И челядь, выстроившаяся ровной, безмолвной шеренгой у противоположной от стражи стены, затаила дыхание, превратившись в один сплошной, навострённый слух и напряжённое зрение. Десятки пар глаз ловили каждое моё движение, каждый мой вздох, превращая воздух в густой, наэлектризованный кисель, в котором вот-вот должна была сверкнуть молния.

— Князь Василий Васильевич Шуйский, — наконец произнёс я, и мой голос, негромкий, но твёрдый, разрезал тишину, словно острый клинок.

Немой вздрогнул, будто его ударили, но тут же поднялся единым движением всего своего мощного тела, пожирая меня глазами, в которых жадность боролась со страхом.

— Слушай мой указ. За верную службу твою, быть тебе наместником московским. Град сей, торги на нём, мыт и порядок на улицах и торжищах — отныне тебе в ведение. Главою своею мне ответишь за покой в сердце Державы.

Широкая, хищная, скрытая в густых усах улыбка едва не прорвалась на лицо Василия Васильевича. Миг неприкрытого торжества промелькнул в его глазах. Он склонил голову низко, даже слишком низко, изображая глубочайшую покорность и благодарность.

— А понеже дело сие многотрудно и все силы и время твое отымать будет, — не дав ему насладиться победой, я перевел взгляд на сидевшего рядом представителя знатнейших Гедиминовичей. Тот непроизвольно подобрался, словно почуяв недоброе, но тут же вскочил со своего места. — Князь Дмитрий Фёдорович Бельский, тебе же отныне быть главою Думы Боярской. Законы новые, суды земские да споры меж родами — твоего ведения. Думай крепко, прежде чем слово изречешь, ибо словом твоим отныне вся Русь судима будет.

Улыбка застыла и сползла с лица Шуйского, сменившись маской ледяной ярости. Он уставился на Бельского с такой неприкрытой злобой, будто тот только что вырвал у него из рук самый лакомый кусок. Бельский же, чуть приподняв подбородок, ответил ему не менее красноречивым взглядом, полным холодного презрения и торжества. Можно было не сомневаться, что отныне главной их заботой станет вечная, подковёрная борьба друг с другом, отнимающая все силы, которые они могли бы направить против меня.

— Дабы сила ратная крепла и не было в ней разброду и шатания, повелеваю учинить Большой Разрядный приказ, — я намеренно повысил голос, и по палате, казалось, повеяло могильным холодком. — В коем будут все списки воинские, от воеводы до последнего кошевого, в нём же роспись полков, воевод и голов служилых, счёт свинцу, зелью и прокорму. Ведать же тем приказом будете вы двое — князь Иван Фёдорович Бельский и князь Иван Васильевич Шуйский! Накрепко. И помните: без подписи одного из вас грамота другого недействительна.

Названные князья, заклятые враги, побледнели так, словно им только что зачитали смертный приговор. Они медленно повернули головы и переглянулись с такой неприкрытой, животной ненавистью, что воздух между ними, казалось, заискрил. Я связал их воедино, как двух цепных псов, заставив либо сожрать друг друга в борьбе за кость, либо научиться тянуть одну государеву лямку.

— Земля — кровь Державы, её плоть и сила, — медленно проговорил я, давая им свыкнуться с новой мыслью. — Посему учиняю Поместный приказ. Всю землю на Руси, чья б ни была — княжеская, боярская, монастырская — велю описать и счесть до последней пяди. Кто утаит хоть десятину пашни, кто изолжет в писцовой книге — лишится вотчины, будь он хоть одной со мной крови. Быть главою сего приказа тебе, Роман Юрьевич Захарьин-Юрьев!

Вокруг повис глухой, сдавленный ропот, похожий на гудение растревоженного улья. Родовитые князья, чьи предки владели этими землями задолго до возвышения Москвы, бросали на не столь знатного, но близкого к трону Захарьина яростные, полные презрения взгляды. Он же, приняв на себя эту волну ненависти, лишь спокойно встал и поклонился, и в его ясном взгляде читалась готовность исполнить любой мой приказ. Особенно об изъятии земель у князей.

— Деньгу же государеву и печать великую, коей скрепляется воля моя, како и прежде, блюсти тебе, Иван Петрович. Береги казну, дабы ни одна деньга, ни полушка мимо ока твоего не проскользнула.

Третьяков-Ховрин не вскочил, как другие. Он поднялся медленно, с достоинством, словно нехотя, распрямляя костлявые плечи. Его глубоко запавшие глаза сверкнули холодным огнём, он отбил отработанный, точный поклон и вновь сел на место, уже преисполненный не столько важности, сколько осознанием, что он сохранил ту колоссальную власть, в его худых, когтистых руках.

— А дабы воля моя в грамотах крепла и приказы мои исполнялись безо всякой волокиты… Фёдор Михайлович Мишурин! — я посмотрел на кряжистого дьяка, чьё гусиное перо на миг замерло над пергаментом. — Отныне ты не токмо великий дьяк казённый. Быть тебе главой Большого приказа. Вся служилая рать приказная, все деловодство Державы, все подьячие и писцы от Пскова до Нижнего — под твоею рукою.

Мишурин поднял на меня свои невероятно усталые, но умные глаза. Он не выказал ни радости, ни страха. Лишь поклонился, словно получал очередное рутинное поручение, и в этом поклоне была вся суть этого человека дела, для которого не было ни князей, ни бояр — лишь входящие и исходящие грамоты. Отныне все князья и бояре, сидевшие в этой палате, станут его заклятыми врагами, но при этом будут денно и нощно искать его расположения, ибо без его подписи любая их просьба ко мне была лишь пустым звуком.

— Но все приказы и новые затеи — суть прах и тлен, аще не будет меча разящего, дабы их оборонить. Князь Фёдор Михайлович Мстиславский! За ратные заслуги твои, доблесть и прямоту, нарекаю тебя Первым воеводою Большого Полка. Отныне стой во главе всей поместной рати.

Знатнейший Гедиминович, не утративший даже в страхе и неопределённости своей великолепной воинской выправки, с достоинством поклонился. На сегодняшний день по всей Руси, пожалуй, не нашлось бы военачальника, который сочетал бы в себе столь же грамотный военный ум и высокородную кровь, способную обуздать поместное ополчение.

— Не посрамлю доверия твоего, государь, — коротко и хрипло ответствовал он, и в этих двух словах было больше клятвы, чем в многословных заверениях других.

Дождавшись, пока Мстиславский вновь сядет, я перевел взгляд на могучего, испещренного шрамами мужчину из клана Шуйских, который разительно отличался от своего хитрого и вкрадчивого родственника Немого.

— Князь Александр Борисович