Иван Великий 2 - Михаил Шерр Страница 17

Били на дворе редко и не его. Тимофей был тих, работу делал вовремя и не пил, и придраться к нему было не за что.

Хуже было другое. Восемнадцать человек боевых холопов жили в одной избе, и у них были свои дела, ссоры, долги друг перед другом и общая память. Фрол с Гаврилой были с боярином седьмой год и помнили Суздаль. Первуша знал всех девок в Занеглименье и говорил об этом каждый вечер. Онисим резал ложки и продавал их на торгу через мужиков.

Тимофея в этом места не было. Он спал у стены, вставал первым и уходил в темноту, и когда возвращался, разговор шёл без него и не прерывался.

Обиды он не показывал никогда, но помнил.

Была у него ещё одна привычка, о которой не знал никто. Он считал в уме: коней, вёрсты, дни, четверти овса, людей на торгу. Это было единственное занятие, в котором он был сам себе хозяин, и никто не мог его в нём остановить.

Летом пятьдесят седьмого двор ходил на бере́г. Боярин выставил четырнадцать человек конных, и Тимофей был в их числе. Стояли под Коломной с середины июня.

Бере́г это не война. Так называют службу по Оке, которая состоит в том, что люди стоят на реке всё лето и смотрят на другой берег и ждут татар.

Три месяца там не происходило ничего. Кормились скудно, потому что кормов на всех не хватало и подвозили их плохо. Спали в шалашах. Ловили рыбу. Ходили в дозор через два дня на третий, и в дозоре тоже не было ничего, кроме комаров и жары.

Раз в неделю приходил слух, что орда идёт, и раз в неделю оказывалось, что не идёт. Тимофей за это лето выспался впервые за два года.

Стяг он увидел в конце июля. Их двор стоял в правых сотнях, а правым крылом поставили младшего княжича, и стяг его был красный с золотым. Однажды на ученье это крыло выводили из перелеска всё разом, сотня за сотней, и Тимофей стоял с краю и смотрел, как оно выходит.

Вышло оно ровно. Он не знал, отчего это на него подействовало, и объяснить не сумел бы.

Человека под стягом он не разглядел ни разу. Он и не думал о нем, а запомнил только эту минуту. А потом орда полезла через реку у Колтовского перелаза.

Что там делалось наверху, Тимофей не знал ни тогда, ни после, и знать ему было неоткуда. Он стоял при обозе в полутора верстах ниже по берегу, вместе с четырьмя другими от своего двора.

Обоз ставят позади, и приставляют к нему тех, кого не жалко.

Началось у них к полудню. Позже говорили, что в бою открылся промежуток, и через него ушло вниз по берегу человек четыреста. Куда они шли, они, наверное, и сами не знали. Они шли вдоль воды и искали, где выбраться, и выбрались на обоз.

Возы стояли в четыре ряда, между ними были проходы в сажень, и в этих проходах всё дело и было.

Тимофей потом не мог рассказать ничего по порядку. Помнил он отдельные вещи: как кричал возчик под колесом, как лопнула супонь, как чужая лошадь вошла между возами и не смогла повернуть. Он был верхом. Верхом он был потому, что не слез с утра, просто потому, что ленился, и это его спасло.

Ссадил Тимофей в итоге троих. Первого сулицей, в спину, когда тот проходил мимо и его не видел. Второго саблей, и второго он рубил дважды и оба раза плохо, а свалился тот от лошади, а не от сабли. Третьего он взял за плечо и стянул вниз, потому что тот застрял между возами и не мог развернуть коня.

Всё это заняло, наверное, минуты четыре. Ничего он при этом не чувствовал, и после тоже. Страшно ему стало вечером, когда всё кончилось, и было страшно часа два.

Наутро стали считать.

Считали убитых, и считали поимённо, по сотням. Спрашивали имя, откуда родом и кому отдать долю.

Добыча делится между всеми, кто был в деле, и мёртвый из счёта не выпадает. Его доля идёт родне. А если родни нет, доля идёт тому, кто его снаряжал.

Холопа снаряжает господин. Значит, за убитого холопа долю берёт господин, и берёт по обычаю, и спорить тут не с чем.

Живых холопов не считали вовсе, они просто не в счёт. Он в описи хозяйского двора, вместе с конём и саблей, и записывать его вторично незачем.

Трёх коней, которых Тимофей взял, свели к боярским. Сбрую сняли и сложили. Саблю, снятую с третьего, кривую и хорошую, взял себе Нечай, старший над боевыми холопами, и взял при всех, и никто не сказал ни слова, потому что говорить было нечего.

Его конь работал, и его сабля тоже. Ему не отказали, а просто ничего не начислили.

Он не рассказал об этом никому. Ни в избе, ни на торгу, ни матери. Не из гордости и не из скромности, а потому что рассказывать было незачем: сказанное вслух ничего бы не переменило, а слушать стали бы иначе.

Мать и сестра жили на Кулишках, на чужом дворе.

Вдова сына боярского, у которой нет вотчины, садится либо к родне, либо вкладчицей в монастырь, либо в город на чужой двор. Родни у них не осталось. Для монастыря нужен вклад, а его у неё не было. Значит, оставался чужой двор.

Двор был купеческий, хозяин торговал кожами, и мать с сестрой жили при его бабах и работали. Мать пряла и шила, сестра носила воду и ходила за детьми. Кормили их, а угол у них был один на двоих, за печью.

Хозяйка звала мать по имени, Оксиньей, а сестру звала девкой.

Тимофей ходил к ним раз в две недели, когда его отпускали.

В тот январь он пришёл после Крещения, принёс полтора хлеба и кусок солонины. Хлеб был свой, отложенный, солонину он выменял у Онисима за работу. Мать взяла и не спросила откуда.

Сидели они за печью втроём. Мать спрашивала, здоров ли, и сыт ли, и не бьют ли, и он отвечал, что здоров и сыт и не бьют, и это была правда.

Про Оку он не сказал ничего и на этот раз.

Сестре Олёне было пятнадцать. Она была рослая, в отца, и лицом хороша, и в этом состояла вся беда.

Она вернулась со двора