Развод в 55: Адвокат, защищайся сам! - Ксения Соболева Страница 15

— Как выяснилось сегодня, у нас семейная традиция всё смешивать. Говори.

Дарья несколько секунд молчала, потом голос её стал тише.

— Мне иногда казалось, что после бабушки для тебя больше никого не существовало.

Татьяна посмотрела на коробки с медицинскими документами.

— Она была больна.

— Я знаю.

— Очень тяжело больна.

— Я знаю, мам! — Дарья повысила голос, но тут же осеклась. — Я всё это знаю. Я не говорю, что ты должна была её бросить.

— Тогда о чём ты говоришь?

— О том, что я тоже была. Я выходила замуж — ты дважды уходила со встречи с организатором, потому что бабушка устраивала скандал сиделке. Когда мы выбирали платье, ты приехала почти на два часа позже. На мой день рождения три года назад ты вообще не пришла в ресторан.

— У неё была температура сорок.

— Я знаю!

— Тогда зачем ты это перечисляешь?

— Потому что мне от этого не становилось менее больно!

Татьяна замолчала. Перед глазами всплыл тот день рождения. Галина Павловна лежала в постели, почти не реагировала на слова, температура никак не снижалась, врач приехал только вечером. Вадим тогда заехал в ресторан к Дарье на сорок минут, привёз большой букет и подарочный конверт. Татьяна осталась дома. Она помнила, как дочь написала ночью: «Всё нормально, мам, не переживай». Татьяна поверила.

— Ты сказала, что всё нормально, — произнесла она.

Дарья горько усмехнулась на другом конце.

— Потому что бабушка могла умереть. Что я должна была написать? «Бросай её и приезжай задувать свечи»?

Татьяна опустила голову.

— Нет.

— Папа хотя бы приезжал.

Слова повисли между ними.

— Потому что я оставалась с его матерью, — сказала Татьяна.

— Да. Теперь я понимаю это лучше.

— А раньше?

Дарья не ответила.

— Раньше тебе казалось, что он выбирает тебя, а я бабушку.

— Иногда.

Татьяна почувствовала, как боль сегодняшнего дня странным образом разрастается назад, захватывая годы, которые до этого казались понятными. Она всегда считала Дарью взрослой, самостоятельной, устроившей собственную жизнь. Считала, что дочь понимает обстоятельства, потому что говорила, что понимает. Возможно, Татьяна слишком долго жила среди людей, которые сообщали ей удобные версии своих чувств, а она слишком охотно принимала их за правду.

— Мне жаль, — сказала она.

Дарья замолчала.

— Я не знала, что ты так это воспринимала, — продолжила Татьяна. — Это не оправдание. Просто я действительно не знала.

— Я тоже могла говорить, — тихо ответила дочь. — Не говорила.

Впервые за весь разговор между ними появилось что-то похожее на прежнюю близость, но продержалось недолго. Дарья тяжело выдохнула и сказала:

— Мам, именно поэтому я не хочу, чтобы сейчас всё окончательно развалилось. Понимаешь? У меня ребёнок через два месяца. Я не могу ещё и жить внутри вашей войны.

— Я войны не начинала.

— Но можешь начать.

Татьяна подняла голову.

— Что тебе сказал отец?

— Ничего такого.

— Даша.

— Он просто попросил, если ты будешь очень злиться, напомнить, что публичный скандал ударит по всем. У него программа, клиенты, работа. Если начнётся грязь про Киру, про бабушку, про вас…

Татьяна медленно поднялась из кресла и подошла к окну. На улице было уже совсем темно, стекло превратилось в зеркало.

— Он попросил тебя меня успокоить.

— Не так.

— А как?

— Он сказал, что ты можешь сначала отреагировать эмоционально.

— Как предусмотрительно.

— Мам, прекрати всё выворачивать!

— Я ничего не выворачиваю. Я пытаюсь понять, сколько разговоров обо мне состоялось без меня.

Дарья тяжело вздохнула.

— Папа правда боится, что ты разрушишь ему карьеру из мести.

— А ты?

— Что я?

— Ты тоже этого боишься?

Дочь молчала слишком долго.

— Да, — сказала она наконец. — Немного.

Татьяна кивнула, хотя Дарья не могла этого видеть.

— Почему?

— Потому что папа помог нам с квартирой. Потому что обещал помочь с ремонтом детской. Потому что у него вся работа завязана на репутации, и если он потеряет всё, это коснётся не только его.

— Вот теперь честно.

— Ты специально заставляешь меня выглядеть меркантильной.

— Нет. Ты сама сказала то, чего боишься.

Дарья заговорила быстрее, защищаясь:

— Мы не сидим у него на содержании. У Антона нормальная работа, я сама работала до декрета. Но папа помог с первым взносом, и без этого мы бы ещё несколько лет снимали. Что плохого в том, что я не хочу, чтобы он всё потерял?

— Ничего.

— Тогда почему ты говоришь таким голосом?

— Потому что мой муж изменил мне, соврал тебе, соврал обо мне, а мы с тобой сейчас обсуждаем, насколько аккуратно мне следует пережить это, чтобы не пострадала его работа.

Дарья замолчала. Татьяна прижала ладонь ко лбу и почувствовала внезапную усталость.

— Я не собираюсь специально разрушать ему жизнь, Даша. Я пока вообще не знаю, что собираюсь делать. Сегодня утром я думала, что мы с твоим отцом поедем куда-нибудь зимой.

— Я понимаю.

— Нет, пока не понимаешь. И я тоже не понимаю.

— Мам…

— Что?

— Ты точно не знала?

Татьяна закрыла глаза.

Вот он, главный вопрос.

Не «ты в порядке», не «как он мог», не «что тебе нужно». Дочь всё ещё оставляла возможность, что отец говорит правду. Что мать забыла, вытеснила, передумала или сейчас врёт из обиды.

— Нет, Даша, — произнесла Татьяна очень спокойно. — Я не знала. Никогда не просила отца ждать смерти бабушки. Никогда не соглашалась на развод. Никогда не обсуждала квартиру. И до сегодняшнего дня не знала, что Кира спит с моим мужем.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Я услышала.

— Ты поверила?

Дарья снова не ответила сразу.

— Я не знаю, мам.

Татьяна почувствовала, что именно эту фразу запомнит надолго.

— Понятно.

— Не говори так.

— Как?

— Будто я тебя предала.

— А ты не предала?

— Я не знала, кому верить!

— И сейчас не знаешь.

— Потому что папа тоже говорит уверенно! — выпалила Дарья. — Он показал мне сообщения, говорил, что вы обсуждали всё давно, называл какие-то разговоры. Он не выглядел человеком, который только что придумал историю. Что я должна делать?

Татьяна открыла глаза.

— Какие сообщения?

— Не знаю. Он показывал что-то на