Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева Страница 14

А потом отгоняю эту мысль. Судьбы не существует. Есть только дурацкие споры с подругами и демоны, которые лезут из печных вытяжек.

— Спать, — говорю, вставая. — Диван твой. Не лезь в мою комнату.

— Не полезу, — обещает он. — Спокойной ночи.

Иду в спальню, закрываю дверь, падаю на кровать. Кощей запрыгивает следом. Смотрю на ожог — он светится слабо, в такт сердцу. И засыпаю с мыслью: «Завтра будет ещё один день с ним. И не знаю, радоваться или бояться».

Но внутри, где-то глубоко, теплеет. Как от глотка хорошего вина. Как от его улыбки.

Глава 5. Первая ночь. Вкус запретного

Глава 5. Первая ночь. Вкус запретного

В одиннадцатом часу вечера понедельника закрываю дверь своей спальни. Плотно, с громким щелчком, который должен означать «не входить». Яр остался в гостиной, на диване. Слышу, как он возится там, как скрипят пружины под его весом. Кощей, предатель, остался с ним — кот устроился на спинке дивана и смотрит на меня с выражением «ты сама виновата».

— Спокойной ночи, — говорит Яр через дверь.

— Не подходи к двери, — отвечаю.

— Не буду.

— И не подглядывай в замочную скважину.

— Там нет замочной скважины.

— Тем более.

Слышу, как он смеётся. Низко, тихо, и этот смех отдаётся где-то в груди. Заставляю себя отойти от двери.

Спальня привычная, безопасная. Голубые обои с серебряным узором, белый ковёр, кровать с пуховым одеялом. Шторы задёрнуты, но луна всё равно пробивается — тонкая серебряная полоска на полу. Переодеваюсь в пижаму (старую, с зайчиками — да, двадцать восемь, да, сплю в зайчиках, идите в жопу). Ложусь в кровать, накрываюсь одеялом.

Ожог на запястье пульсирует. Слабо, в такт сердцу. Трогаю его пальцем — тёплый, живой. Кажется, он стал чуть ярче.

— Ты не зайдёшь, — говорю ему, как будто он может слышать. — Ты останешься там.

Ожог не отвечает. Просто пульсирует.

Закрываю глаза. Думаю о завтрашнем дне: презентация, отчёты, клиенты, Оля с её подозрительными взглядами. Потом думаю об Антоне — он прислал сообщение: «Ты пожалеешь». Удалила, не читая. Потом думаю о Яре — о том, как он стоял в лифте, как прижимал меня к стене, как шептал «я хочу тебя».

Живот снова скручивает. Зажимаю одеяло между ног и ругаю себя.

— Засыпай, Алиса. Завтра трудный день.

Засыпаю.

Просыпаюсь в пограничье — не в своей спальне. Или в своей? Комната та же — кровать, шкаф, тумбочка, ковёр. Но стены мерцают, будто состоят из света и тумана. Вместо окна — огненные цветы. Они растут прямо из подоконника, лепестки мерцают алым и золотым, от них исходит тепло, но не жарко — уютно, как от камина. Воздух пахнет мятой и дымом, и этим же запахом пропитана подушка. Где-то далеко слышна дудочка — тихая, печальная мелодия.

Сажусь на кровати. Пижама на мне, но ткань кажется другой — шёлковой, скользящей, прохладной на ощупь. Волосы распущены, падают на плечи, касаются ключиц. Ожог на запястье светится ярко, как маленькое солнце, и от него расходятся тёплые волны по всей руке.

— Ты проснулась, — слышу его голос.

Яр стоит в дверях спальни. Босиком, в чёрных брюках и белой рубашке, расстёгнутой почти до пояса. Волосы влажные, будто только что вышел из душа, зачёсаны назад, но одна прядь упала на лоб. Глаза — алые, но не страшные, а притягательные, как угли в костре, на который можно смотреть вечность, не отрываясь. Он опирается плечом о косяк, руки скрещены на груди, и смотрит на меня так, будто я — единственная женщина на земле.

— Это сон? — спрашиваю.

— Пограничье, — он делает шаг в комнату, и под его босой ступнёй ковёр будто загорается на секунду — золотая искра. — Не совсем сон, не совсем явь. Место между твоим миром и моим. Здесь мы можем говорить. И чувствовать.

— Чувствовать что?

— Всё, — он садится на край кровати, и матрас проминается под его весом. Чувствую тепло его тела через одеяло — жаркое, почти обжигающее. — Первая ночь, Алиса. Испытание желанием. Ты должна признаться себе, чего хочешь на самом деле. Не для галочки, не для спора с подругами. По-настоящему.

— Я хочу, чтобы ты ушёл, — говорю, но голос дрожит, и он это слышит.

— Неправда, — он улыбается, и в улыбке нет насмешки, только спокойная уверенность. — Ты хочешь, чтобы я остался. Хочешь узнать, что будет, если перестанешь бояться. Хочешь почувствовать то, что не чувствовала годами.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую через ожог, — он касается своего запястья, там, где у меня светится цветок. — Твои желания — открытая книга. Ты хочешь страсти. Хочешь, чтобы тебя хотели. Хочешь забыть про Антона, про работу, про то, что ты «сильная и независимая». Хочешь просто быть женщиной. Просто быть.

Молчу. Потому что он прав. И это бесит. Пять лет строила эту броню — карьера, деньги, квартира, независимость. А он пришёл и сломал её одним взглядом.

Он протягивает руку и касается моего лица. Пальцы горячие — не обжигают, но греют, как грелка в холодную ночь. Шершавые подушечки пальцев, мозоли — от меча? от работы? Хочу оттолкнуть его, но тело не слушается. Наоборот, наклоняюсь в его ладонь, как кошка, которую гладят. Позвоночник пробивает дрожь.

— Не надо, — шепчу, но голос звучит неубедительно даже для себя. Слишком тихо, слишком хрипло.

— Не буду делать ничего, чего ты не захочешь, — он проводит большим пальцем по моей скуле, потом по нижней губе. Замираю, чувствуя, как кожа под его пальцем горит. — Но ты должна сама себе признаться. Хочешь ты этого или нет.

Закрываю глаза. В голове путаются мысли, чувства, воспоминания. Антон, который говорил «ты без меня никто». Клиент, который лапал меня за руку. Оля, которая сплетничает за спиной. Годы одиночества в толпе. Годы, когда разучилась плакать. И Яр. Который поджигал галстуки. Который опрокидывал кофе. Который сказал «я горжусь тобой». Который смотрит на меня так, будто я — чудо.

— Хочу, — шепчу. Еле слышно, почти не разжимая губ. Воздуха не хватает.

— Что именно?

— Тебя, — выдыхаю, и это слово вырывается из горла вместе со стоном, который не пытаюсь сдержать. — Я хочу тебя.

Он наклоняется. Целует в уголок губ — легко, почти невесомо,