Долгая смена - Александр Науменко Страница 10

Ровно в 04:00, когда на таймере сменились четвертые сутки, Кабанов с усилием поднялся на ноги.

— Встать.

Команда прозвучала тихо, но все её услышали. Словно автоматы, поднялись Огурцов, Зуев, Сидоров. Медленно, с трудом, встал Грешин, отложив свой потрёпанный журнал. Даже Плетнёв, с ненавистью глядя в пустоту, поднялся, прислонившись к пульту. И остальные, из других отсеков.

— Минута молчания. За погибших, — сказал Кабанов.

Тишина, и без того всеобъемлющая, стала ещё глубже. Зуев, закрыв глаза, шептал что-то. Явно обрывки молитвы и тихо плакал:

— со святыми упокой…

Олег стоял по стойке «смирно», глядяв потолок, за которым находилось пепелище его жизни.

«Прости меня, милая…» — пронеслось в его воспалённом сознании.

Больше не было мыслей, не было образов. Только всепоглощающее чувство вины и прощания.

Грешин стоял, уставившись на свой погасший экран, тот самый, что показывал ему траектории. Он не молился. Он просто шептал названия:

-Рамштайн… Слупск… Лондон… Москва…

Он перечислял города-призраки, словно зачитывая список мертвецов, в убийстве которых он косвенно участвовал.

К исходу четвёртых суток начался окончательный распад. Головные боли от растущего уровня CO₂ стали невыносимыми. Огурцов, казалось, совсем перестал реагировать на реальность. А потом случилось то, чего все боялись. Младший техник, парень с безумным блеском в глазах, внезапно рванулся к панели аварийного открытия гермодвери.

— Я не могу, надо выйти! — закричал он, отчаянно дёргая заблокированный рычаг.

Его успели схватить Кабанов и Сидоров. Борьба была короткой и безрезультатной. Парня обездвижили и унесли в медпункт. Сдавленные рыдания долго ещё эхом отдавались в коридорах.

Плетнёв, всегда дерзкий и циничный, начал сходить с ума тихо. Он часами сидел у пульта связи, прикладывая к уху наушник и кивая.

— Да, дорогая, я здесь… — бормотал он в микрофон. — Да, купил. Хлеб купил, и молоко… Не кричи, связь плохая… Лёшка как? Уроки сделал? Скажи ему, батя вернется, проверит… Скоро… скоро…»

Олег слушал этот бессвязный, тихий монолог, и ему было страшнее, чем от грохота взрывов. Плетнёв, самый крепкий из них, ушёл первым. Ушёл к своей семье, оставив в кресле только пустую оболочку.

Лейтенант проверял фильтры, следил за составом воздуха, чистил вентиляционные решётки. Пока он это делал, в их мире ещё сохранялась хоть какая-то иллюзия порядка.

На пятые сутки Кабанов собрал всех, кто ещё мог передвигаться. Его собственное состояние было тяжёлым, он говорил, преодолевая одышку.

— У нас… два пути. Ждать, пока не задохнёмся… или активировать аварийный протокол «Феникс».

«Феникс». Кодовое название для полного самоуничтожения объекта. Чтобы не достаться врагу. Даже если врага больше не существовало. Это был акт последней воли, окончательного захлопывания крышки собственного гроба.

— Это не приказ, ребята. Это… выбор. Чтобы не мучиться. Чтобы враг, если он придет на эти руины, не получил наши… наши тела. И наши секреты.

Голосование было быстрым. Большинство, за. Быстрая смерть от взрыва была милосерднее, чем медленное угасание в углекислотном угаре. Все взгляды обратились к Олегу. Он не поднял руку. Он просто посмотрел на Кабанова и сказал тихо, но чётко:

— Я использую воздух до конца. А там, как решите.

***

Седьмые сутки. Ад наступил тихо. Уровень CO₂ перевалил за 3%. Воздух стал вязким, ядовитым. Дышать было мучительно. Сознание плыло, реальность распадалась на лоскуты. Грешин видел на мониторах танцующие огни и смеялся, указывая на них пальцем. Огурцов плакал, прижавшись к стене.

Первым ушёл майор Сидоров. Просто заснул за своим пультом связи и не проснулся. Сердце не выдержало. Его смерть прошла почти незамеченной.

Олег сидел у своего пульта, пытаясь сфокусировать взгляд на показаниях. Цифры расплывались. Он видел Соню. Она стояла у плиты, что-то помешивая в кастрюле, и обернулась к нему с улыбкой.

— Олег, помоги накрыть на стол.

— Конечно.

— Возьми вон те тарелки, что нам подарили на годовщину свадьбы.

— Эти?

— Да нет же, глупенький. Вон те, с подсолнухами.

Он потянулся за тарелками, и его рука прошла сквозь пульт «Воздух-7». Он на мгновение моргнул. Пульт… цифры… CO₂ 5%.

— Ну что ты застыл, милый? — засмеялась супруга, оборачиваясь.

Он посмотрел на неё, на улыбку, и цифры на пульте окончательно померкли.

— Да, родная. Да.

Кабанов, видя всё происходящее, собрав последние силы, дополз до главного командного пульта. Его пальцы, распухшие и непослушные, с трудом нашли защитную крышку. Он ввёл код. На экране замигал отсчёт: 10… 9… 8…

Грешин, видевший это, вдруг истерично расхохотался, указывая пальцем на экран с отсчетом.

— Смотрите! Снова цифры! Мы… мы до конца с цифрами! Как предсказуемо!

Его смех оборвался, перейдя в кашель.

Олег уже ничего не видел и не слышал. Он не помнил, что являлся военным. Он не помнил о стране, которая лежала в руинах. Перед ним сейчас расстилалось бескрайнее Азовское море, ласковое и тёплое. Песок был горячим под босыми ногами. И они стояли там, Соня и Лерка. Лерка, в новом лёгком платье, которое они так и не купили, а Соня, в том самом сарафане, в котором была на пикнике. Они были такими, какими он запомнил их в самые счастливые мгновения.

Соня улыбалась и протягивала к нему руку. Голос супруги был ясным, как колокольчик.

— Мы тебя ждали.

— Папа! — звала Лерка, смеясь. — Ты почему так долго?

— Извини, малышка.

Олег улыбнулся в ответ. Вся тяжесть, весь ужас, вся боль ушли. Он сделал шаг навстречу, шаг из металлической темноты в ослепительный солнечный свет. И он вдохнул полной грудью — свежий, солёный, живительный морской воздух. Теперь они были вместе. Навсегда.

Взрыв зарядов «Феникса» содрогнул скалу, обрушив входную шахту и десятки метров породы. Объект «Гранит-7» был навеки запечатан. Тишина, последняя и абсолютная, накрыла то, что когда-то было командным пунктом, а стало братской могилой. А снаружи, над выжженной землёй, всходило блёклое, безжизненное солнце нового мира.

Эпитафия миру.

Спустя тридцать семь дней после последнего запуска, когда пепел уже осел, а радиоактивный ветер утих, над обломками цивилизации повисает тишина. Тишина, в которой больше не звучит ни детского плача, ни собачьего лая, ни шума машин. Только ветер, гоняющий обугленные листья по пустым улицам, и