Исчезновение Вадима Дронова - Георгий Иванович Кочаров

ГЕОРГИЙ КОЧАРОВ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ВАДИМА ДРОНОВА

ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ РОСТОВЩИКА РЯБИНУШКИНА

Делец Тарковский признался в преступлении полностью. Да, он действительно занимался частнопредпринимательской деятельностью по производству «антикварных» ваз и похоронных урн; да, он делал деньги из воздуха, обманывал государство и многих граждан. Не хотел Тарковский говорить только одного: где взял шестьдесят тысяч рублей, которые на первый раз понадобились ему для широко поставленного «дела».

— Александр Иванович! — отвечал он неизменно старшему следователю Колосову. — Я прошу вас об этом меня не спрашивать. Слово, что я их не крал.

— Но согласитесь, Тарковский, мне трудно поверить этому слову. Надеюсь, вы не забыли, как полторы недели тому назад давали слово, что сами разрисовывали свои урны. Однако рисунки оказались лишь ловко изготовленными переводными картинками. Потом вы давали слово, что у вас никогда не было дачи, а их оказалось две, потом…

— Вы правы, Александр Иванович, мне трудно верить, но на этот раз я говорю правду. Да, и инженер Левин, если угодно, подтвердит.

— Кто, кто? — переспросил Колосов. Он впервые слышал эту фамилию.

Тарковский смутился.

— Кажется, я сболтнул лишнее. В общем, Александр Иванович, я сказал правду. Деньги мною получены честно, но от человека, не совсем честного. Я не раз у него брал крупные суммы. Он, видите ли, ростовщик-профессионал.

Колосов искренне удивился.

— Ростовщик? Неужели эти типы еще есть?

— Есть, Александр Иванович. Ведь есть же до сих пор частники-предприниматели, — и Тарковский, невесело улыбнувшись, кивнул на постановление о привлечении его в качестве обвиняемого, в котором он именно так именовался.

— Есть, — еще раз повторил Тарковский, — а этот экземпляр какой-то особенный…

И Тарковский рассказал все, что знал о ростовщике Рябинушкине.

— А кто же все-таки Левин? — спросил Колосов.

— Ах, да. Левин — мой знакомый по дому, инженер. В тот день, когда Рябинушкин дал мне шестьдесят тысяч, отобрав расписку, что я ему должен уплатить через год за какие-то краски сто тысяч, Левин тоже был. Он закладывал одну золотую десятку. При нем Матвей Матвеевич, так Рябинушкина зовут, взял с меня слово, что я никогда и никому ничего не скажу о наших делах. Поэтому я и не говорил вам раньше.

Так почти случайно возникло дело о крупнейшем ростовщике Рябинушкине, едва ли не последнем представителе этого гнусного промысла.

Ежедневно на Зацепский рынок приходил пожилой человек, чтобы купить несколько картофелин и пол-литра молока. Его хорошо знали приезжавшие на рынок колхозники. Их удивлял не странный вид ежедневного посетителя, круглый год в любую погоду не снимавшего шапки и стоптанных валенок, к этому уже привыкли, а его страсть торговаться из-за каждой копейки.

Несчастный вид этого покупателя неизменно вызывал жалость у продавцов, и, как только он приближался, ему сбавляли цену. Но все равно начинался торг.

Некоторых эта манера торговаться возмущала: уж слишком мелочным был старик; другие, наоборот, сочувственно относились к нему, нищему и, очевидно, забытому и родными, и близкими.

Но никто, конечно, не догадывался, что покупатель этого скудного рациона ворочал сотнями тысяч рублей. Это и был Матвей Матвеевич Рябинушкин.

Колосов уже многое знал о Рябинушкине. Знал, что он занялся ростовщичеством еще в 1913 году, когда начинал свою карьеру мелким служащим частного банка; знал, что тот за долгие годы обобрал не одного доверчивого человека, обращавшегося к нему в трудную минуту; знал, что Рябинушкин ссужал крупные суммы дельцам и спекулянтам и что, обладая значительными средствами, жил впроголодь.

Никаких других интересов в жизни Рябинушкина, кроме стремления к наживе, кроме слепой жажды золота, драгоценностей и денег, не было.

Зная все это, Колосов нисколько не удивился, увидев перед собой небритого, неопрятно одетого человека в стоптанных валенках. Не удивила его и убогая обстановка комнаты.

— Ознакомьтесь, Рябинушкин, с постановлением об обыске, — спокойно сказал Колосов. — Разъясняю вам, что обыска можно избежать, если вы добровольно выдадите все имеющиеся у вас ценности и деньги, которые нажиты ростовщичеством.

Рябинушкин внимательно прочитал постановление и, отвернувшись в угол комнаты, стал мелко креститься.

— Как перед богом, говорю вам, гражданин главный следователь, — забубнил он в сторону икон, — нищим живу который десяток лет. Какие у меня ценности, какие деньги!? Господь свидетель, что и мясо-то последний раз ел не помню когда. А что касается ростовщичества, то это против веры…

— Прекратите, Рябинушкин, эту комедию. Я знаю, что вы не едите мяса, и знаю многое другое. Выдадите ценности добровольно… или начинать обыск?

— Ищите, — ответил Рябинушкин, разведя руками. — Я нищ, — и вновь начал креститься.

Обыск заканчивался. У Рябинушкина не оказалось ни денег, ни ценностей, ни расписок.

«Что-то я не так сделал, — подумал Колосов, — что-то не так. Но ведь не может быть, что все эти люди мне сказали неправду».

И Колосов решил продолжать обыск.

На этот раз, подходя к какому-нибудь предмету, он внимательно следил за выражением лица Рябинушкина. Оно оставалось равнодушным, пока Колосов не взял в руки старую меховую шапку. В какое-то мгновение Рябинушкин дернулся к шапке, и это не ускользнуло от внимания Колосова. Он стал рассматривать шапку. Она, казалось, ничем не отличалась от многих других шапок, только разве тем, что была слишком засалена. Но это только казалось…

— А вы, Матвей Матвеевич, как видно, недурно шить умеете, — заметил Колосов, показывая на аккуратно подшитую подкладку.

— Только вот ведь какое дело. Шапка у вас старая: лет ей, небось, двадцать, а нитки свежие, крепкие. Таких на старых шапках не бывает. Не теми нитками подшивали. Может, вспорете подкладку? Впрочем, лучше уж я сам: у вас руки трясутся, еще поранитесь.

За подкладкой лежали аккуратно завернутые в небольшие шелковые лоскутки прозрачные, ослепительно засверкавшие на свету граненые камни. На каждом лоскутке стояла цифра.

— Учет у вас, Рябинушкин, поставлен неплохо, — сказал Колосов. — Четыре бриллианта по 5 каратов, три — по 6 и пять — по 8. Так я понял эти цифры?

Рябинушкин молчал.

А еще через две минуты понятые с изумлением смотрели, как Колосов извлекал из-под стелек огромных стоптанных валенок Рябинушкина сотенные купюры. Их оказалось свыше четырехсот.

«Как я раньше обо всем этом не подумал, — сетовал на себя Колосов, заканчивая писать протокол, — ведь можно было догадаться, что не только из-за скупости Рябинушкин ходил круглый год в валенках и старой меховой шапке…».

Но все же