Бесит в тебе - Ана Сакру Страница 9

— Быстрее? Ты о чем? — щурюсь.

— Так, голубки, хорош миловаться! Марш в зал! Развели тут обжималки по туалетам! — внезапно орет тренер, распахивая настежь дверь предбанника.

Мы с Марком переглядываемся, моментально замолкая. Трусцой бежим на выход — с Борисовым лучше не шутить. Тот хлопает в ладоши, поторапливая, пока конвоирует нас к остальным.

Первые минуты тренировки даются мне тяжело, так как сложно переключиться — разговор с Марком никак не идет из головы. И я, честно сказать, слегка запутался, зря я за блаженную Шуйскую переживаю или нет.

9. Лиза

— Так, это четыреста, — кладу только что слепленный пельмень на разделочную доску, посыпанную мукой, и смахиваю со лба выпавший из не тугой косы локон тыльной стороной ладони, так как просто сдуть не получается, а добавлять белого на итак уже запыленное лицо не хочется.

— Ага, убираю, — Тонька подхватывает пельмени и уносит на балкон замерзать, — Как думаешь, сколько еще будет? — кричит оттуда.

Кошусь на фарш в тазике.

— Штук двести! — отзываюсь.

— К двенадцати то управимся?

— Должны, — пожимаю плечами, принимаясь лепить дальше.

Сегодня бабе Доме из прихода батюшка передал четыре килограмма оленины, и мы с Тонькой голову сломали что с ней делать. В итоге половину закрутили в тушенку, а из оставшегося мяса решили пельменей налепить. Пришлось еще бегать свинину докупать, так как сама по себе оленина и для пельменей, и для вставной челюсти бабы Домы жесткая.

И вот уже одиннадцатый час, Домна Маркеловна давно спит, а мы все лепим, белые от муки. Но и я, и Тонька привычные. У нас в общине это целый ритуал был — лепка пельменей на зиму.

Как первые морозы устоятся, чтобы на улице можно было мешки с пельменями хранить, так мужики шли на охоту за кабаном или сохатым, а во дворах рубили свиней.

Мы же, девчонками, с женщинами постарше потом ночь напролет лепили. Всей деревней в большой трапезной при церкви. Песни пели, чай пили, смеялись много. И засиживались, бывало, до рассвета.

Устаешь конечно, пальцы потом целый день дрожат — не слушаются, спина затекает, глаза слипаются от недосыпа. Зато один раз вот так потрудишься и после легко — нужны тебе пельмени, пошел — взял из мешка сколько надо и горя не знаешь до самого великого поста.

Так что что нам с Тоней какие-то шестьсот пельменей? Так, детство вспомнить да поболтать.

— Что-то не видно было твоего мажорчика сегодня, — хитро поглядывает на меня Тонька, ловко раскатывая тесто в тонкий блин, — Неужели сдался? Ох, Лизка, дурында ты! — добавляет возмущенным шепотом.

Кидаю на нее предупреждающий взгляд, поджимая губы. Тоня знает прекрасно, что не люблю я, когда она начинает меня к Марку буквально силком толкать, но все равно делает это каждый божий день, подтачивая и без того мою слабеющую решимость ему сопротивляться.

— Вот перестанет за тобой хвостом ходить, сама будешь виновата! — ворчит Тоня себе под нос, — Я бы на твоем месте уже давно…! — не договаривает, но так выразительно дергает бровями, что я краснею.

— Да несерьезно он, Тонь! — запальчиво отвечаю ей шепотом. Хоть Домна Маркеловна и спит, а все равно вдруг как раз в туалет встанет и нас услышит.

— Да с чего ты взяла? Сколько времени уже порог обивает! — спорит Тонька.

— С того! Знаешь, что было сегодня? — подаюсь к ней поближе, — Пришел утром на кафедру с конфетами и розой…

— Ну, вот видишь! — довольно перебивает Тоня.

— Да, и как приятеля своего в лаборантской увидал, так сразу сделал вид, что просто так принес, за услугу. А потом еще шепнул, что попозже зайдет, и так и не зашел, — добавляю, не в силах скрыть прорезающуюся обиду в голосе, — Видно, узнал, что Чижов в лаборантской со мной теперь целыми днями торчать будет, и струсил. Вот тебе и ухажёр. А ты… Серьезно…!

— Какой еще Чижов? — обращает внимание Тоня совсем не на то!

Даже досада берет. Я ей про вероломство Линчука, а она новую мужскую фамилию услышала и сразу глаза плотоядно вспыхнули. Вертихвостка!

Уж сколько я ее прикрываю с ее свиданиями да поздними возвращениями. В общине бы узнали, какую она жизнь тут ведет, обратно бы вернули вмиг! Но у Тони мечта — в Москве замуж выйти, и не за приходского, а за обычного, светского. Вот и передружила уже с половиной парней из ее ветеринарной академии. Благо, они там воспитанные ребята, приличные. Пока, насколько знаю, ничего плохого не произошло.

Но и подставляться мне, плетя каждый раз с три короба Домне Маркеловне, где Тонька ходит до ночи, порядком надоело.

— Да есть там один… раздолбай, — нехотя отвечаю про Чижова, вылепливая очередной пельмень, — Курсовую завалил, его Пал Палыч и припряг помогать мне на кафедре…

— Оу, прямо тебе в услужение? — играет Тонька бровями, и я невольно смеюсь.

— Ага, крепостного выдали.

— Ахах! И как крепостной? Красивый? — Тонька от любопытства порозовела вся.

Мнусь с секунду, в памяти Ванькин угольный взгляд всплывает, тугие кудри, блестящие иссиня черным, крепкая шея, вены на руках. Ерзаю на стуле от того, что внизу живота странно тепло зудит.

— Красивый, — скорбно вздыхаю вслух. Как бес, добавляю про себя.

— Что ж так грустно? — фыркает Тонька.

— Шуму много от него, и дурной, — поджимаю губы, — Знаешь, такой… Легковесный, несерьезный…

— Понятно… Не, нам таких не надо. Хоть не обижает? — участливо спрашивает Тоня.

В мыслях мелькает образ, как плакала на его плече сегодня. И опять жарко и дико неловко. Очень странная смесь чувств, все дрожит от нее внутри.

— Нет, — коротко бросаю вслух и перевожу тему.

С пельменями заканчиваем в половине двенадцатого. Быстренько прибираем на кухне, по очереди идем в душ и, помолившись, ложимся спать.

Спим мы с Тоней в зале. Раньше на старом диване ютились, а потом баба Дома разрешила выкинуть его и две софы ортопедические купить. Тонина стоит напротив старенького телевизора, а моя — ближе к окну.

Сестра вырубается практически сразу, а я все ворочаюсь, не в силах уснуть. Прошедший день так и крутится перед глазами, не отпускает. И все больше про то, как с Ванькой чай пила, нервно и громко смеясь его дурацким грубоватым шуткам и незаметно вытирая ладонями мокрые щеки.

Нагота какая-то была в этом для меня, будто случайно подпустила туда, куда мало кого пускаю. Или он сам влез как медведь в избу, не спрашивая. Наглый.

Телефон на подоконнике вспыхивает включившимся экраном. Протягиваю руку, чтобы посмотреть что там.

И через секунду сердце срывается на частый