Развод. Свободна по собственному приказу - Ирма Шер Страница 8

Мы расстаемся у моего подъезда, она обнимает меня.

-- Надо чаще встречаться, подруга! Бери своего Антона и приезжайте вместе.

-- Да, конечно, приедем! – отвечаю я с энтузиазмом.

Но мы обе понимаем, что это мало исполнимо. Жаль, что все так происходит, встречаемся только по случаю, а не по желанию. Когда в моей жизни любое изменение, должно пройти жесткую проверку мужа.

Антон звонит вечером. Голос глухой, помехи плещутся где-то на линии.

— Что делала сегодня?

— Виделась с подругой. Светой, мы вместе учились.

— Я ее не знаю.

— Знаешь, я о ней рассказывала. Мы дружим со школы.

— Куда ходили?

— В кафе. Потом она меня проводила.

Пауза.

— Больше никуда?

— Антон, — говорю я тихо.

— Что?

За окном горят фонари. Холодный свет ложится на подоконник желтыми квадратами. Я думаю о том, что люблю его — люблю, это правда, но сейчас мне так нужно, чтобы он просто спросил, как прошел день. Не где была? Не с кем? А просто, как ты?

— Ничего, — говорю я. — Нормально все.

— Приезжай скорее, соскучился я, что сил нет.

И снова это живое, настоящее, под всем остальным. Я закрываю глаза.

— Скоро приеду.

Помехи усиливаются, голос плывет. Я смотрю в темное окно и думаю о том, что расстояние между нами ничего не изменило. Тысяча километров, и он все равно стоит у меня за спиной, дышит в затылок, держит мою руку чуть крепче, чем нужно.

Я люблю его.

Просто иногда хочу, чтобы его руки умели просто держать, а не удерживать.

Глава 8

Через две недели Антон стоит на перроне.

Я вижу его раньше, чем выхожу из вагона. Высокий, в куртке нараспашку, хотя февраль и холодно. Смотрит в мою сторону, и когда взгляды наши встречаются, на его лице появляется что-то живое. Настоящее. Искреннее. Он делает шаг навстречу, забирает сумку раньше, чем я успеваю возразить, и обнимает. Так, крепко, без слов, так что я на секунду теряю землю под ногами.

Пахнет его одеколоном. До боли знакомым, своим.

Правда, скучал, — думаю я.

Чувствую это руками, плечами, всем, чем прижимаюсь к нему сейчас. Две недели у родителей и вот он здесь, на перроне, в куртке нараспашку, и это что-то значит. Это не мелочь. Это весомый кирпичик в нашу крепость.

— Бабушка как? — спрашивает он, утыкаясь в мои волосы.

— Лучше. Уже ругается на маму. Значит, выздоравливает. – Шучу я.

Он смеётся. Коротко, а грудь вибрирует. Но меня не отпускает, прижимает крепче. Часть меня в эту минуту наслаждается этой близостью.

Мы едем через весь город. За окном машины знакомые пейзажи, плывут медленно, как слайды из старого фильма. Серые пятиэтажки, плац, КПП с полосатым шлагбаумом, магазин с выцветшей вывеской. Будто я и не уезжала отсюда. Будто эти две недели у мамы, были просто сном, который уже почти не помнишь.

Городок всегда так делает. Возвращает тебя обратно тихо и без усилий, как будто ты никуда и не уезжала.

Дома тепло. На столе стоит ужин и свечи. Те самые, что я купила ещё год назад и ни разу их не доставала. Случая не было подходящего. Я смотрю на этот огонь и чувствую одновременно тепло и то, что внутри меня растекается настороженность.

Потому что я его знаю. Свечи просто так не зажигаются. Антон не романтик, он все продумывает наперед.

Едим в тишине. Я практически потеряла вкус еды. Хотя запах стоит в кухне умопомрачительный. Он начинает расспрашивать про бабушку, про маму. Иногда мне кажется, что он проверяет мои слова, ищет несостыковки. А может, я просто устала, и мне все кажется.

Антон умеет быть лёгким, обаятельным, почти идеальным. Подливает мне терпкий напиток в бокал. Смотрит с той особенной внимательностью, которая появляется у него в хорошие вечера.

Я смотрю на него и думаю: сейчас. Вот сейчас.

Он откладывает вилку. Берет мою руку в свою.

— Варь, я за эти две недели, много думал... – Вот сейчас я напрягаюсь от его слов, — Я готов стать отцом. Нам пора. Я решил.

Я решил…

Не мы. Не давай поговорим, или что ты думаешь…

Просто — решил. Закрытый вопрос, упакованный в одно короткое заявление, произнесённое между ужином и сном.

По телу, по нервным окончаниям, проходит что-то холодное, быстро, с затылка до кончиков пальцев. Кончики пальцев обжигает, будто их опустили в кипяток, а потом резко вытащили.

Я смотрю на свечу. На ровный, спокойный огонь, которому нет никакого дела до того, что сейчас происходит у меня внутри.

— Варь?

— Слышу…

Голос ровный. Я научилась его контролировать.

Я хочу детей. Так хочу, что иногда в магазине, увидев чужую коляску, прохожу мимо быстрее, чем нужно. Так хочу, что однажды ночью плакала в ванной, тихо, чтобы он не услышал. Но моё тело стоит между мной и этим желанием. Стоит и молчит.

И я чувствую его страх раньше, чем успеваю почувствовать свой.

— Я тоже хочу, — говорю я, наконец, тихим голосом.

— Тогда договорились. — Он улыбается, так легко. Как будто мы только что решили, куда поедем летом. Сжимает мою руку.

Ночью он обнимает меня. Тепло, крепко, его руки на моей талии. Дышит в затылок, ровно, спокойно, дыхание человека, у которого нет сомнений. Который решил. Которому осталось только дождаться результата своего решения.

А я лежу в темноте с открытыми глазами и слышу другое.

Голос того врача. Женщины с внимательным взглядом, которая спросила абсолютно спокойно:

Есть кому вас забрать?

Я покачала головой.

Антон не приехал в тот день. Не брал трубку. Так прошел час, два, потом три. А когда позвонил сам, то говорил про учения, про зону без связи. А я слушала его голос в трубке и чувствовала запах чужих духов, который почему-то отпечатался в памяти острее любых его слов.

И помню, как он сказал потом, уже дома: Варь, ну какой ребёнок сейчас. Пока не время, малыш.

Пока не время.

А теперь время пришло. Потому что он так решил.

Моё тело не спрашивало его разрешения помнить. Оно просто помнит, холодную кушетку, белый потолок, руки врача в перчатках. Помнит, как я шевелила пальцами ног под тонким больничным одеялом. Правая. Левая. Проверяла, что ещё здесь. Что ещё живая.