Реставратор 3 - Николай Некрасов Страница 51

— Тогда древний образ оставим на той самой старинной доске. Мы её ещё обработаем, укрепим и пока поставим на полку, здесь, у нас в гостиной. А новый образ перенесём на свежую заготовку, восполним утраты, покроем лаком и вернём заказчику в наилучшем виде. Совсем как новенькую.

Михаил широко улыбнулся и подхватил кусок пирога с брусникой.

— А как у тебя день прошёл? — спросила Настя, тоже потянувшись за следующим куском. — Расследование продвинулось?

Я на секунду задержал кружку в руке и пожал плечами.

— Пока нет. И я в любом случае пока не могу с вами делиться подробностями. Всё-таки это расследование…

Настя понимающе кивнула, но добавила:

— Говоришь совсем как жандарм.

— Но-но, — я помотал пальцем, — вообще-то, я лишь консультант.

И тоже потянулся за пирогом, доверившись совету помощника.

Мы еще какое-то время поболтали обо всем и ни о чем. Я попробовал пирог каждого вида и на третьем куске уже начал себя корить, понимая, что легкость движений на какое-то время меня покинет.

Когда чайник и кружки уже опустели, пироги все еще не думали заканчиваться. Настя, похлопав себя по животу, поднялась и принялась прибираться, смахивая салфетками крошки со стола и прибирая посуду.

Следом поднялся Михаил. Он допил чай, протер салфеткой губы и с заметной неохотой потянулся, поглядывая в сторону мастерской.

— Ладно, я пойду поработаю, — неуверенно произнес он. — У меня там ещё дела не закончены.

Настя кивнула и принялась складывать коробки одну на другую.

— А я, значит, прибираться и мыть всё это богатство, — вздохнула она, осматривая столик. — Кто-то же должен поддерживать в доме иллюзию порядка.

— Иллюзию могу, — кивнул я, — и даже плетение могу. Но сейчас совсем без сил.

— Потому возьмусь я, — с улыбкой ответила девушка, подхватила тарелки и направилась на кухню.

Я проводил их взглядом, ещё раз посмотрел на уютную гостиную с цветами, выросшим фикусом Борей, скромно-цветущей фиалкой Васей и окрепшим цветком, который подарил Насте Николай.

В гостиной воцарилась ленивая послеобеденная тишина, в которой слышался только тихий звон посуды, шум воды из крана и легкая мелодия, которую напевала Настя.

Я посидел еще какое время и потом поднялся на второй этаж. Вошёл в кабинет, закрыл за собой дверь и на мгновение задержался у стола, прежде чем достать из кармана статуэтку. Теперь пришло время поговорить с ангелом. И было как нельзя кстати, что графиня отправилась на очередную прогулку, исследовать ближайшие окрестности.

Развернул платок и осторожно поставил фарфоровую фигурку на письменный стол. Включил лампу и принялся рассматривать принесенного ангела внимательнее.

Он выглядел безобидно, даже трогательно. Маленькое склонённое лицо, сложенные ладони, тонко выписанные ресницы, потёртая золотая кайма на крыльях. Таких рисуют на рождественских открытках, которые шлют дальним родственникам. И от этого чувство одержимости казалось особенно неестественно.

— Ну что, — тихо произнёс я, закатывая рукава рубашки. — Давайте знакомиться.

Фигурка, разумеется, не ответила.

Я взял лупу и направил свет лампы так, чтобы он падал сбоку, выявляя неровности эмали. Под ярким лучом ангел перестал быть просто милым украшением. На поверхности проявились тонкие, почти незаметные глазу трещинки. А управой ладони был крошечный, почти незаметный скол.

Работа действительно была хорошей. С ручной росписью и аккуратной проработкой мельчайших деталей. Явно дорогая вещь, которую делали на заказ.

Я осторожно коснулся фигурки кончиками пальцев и прикрыл глаза, пытаясь поймать слои памяти тех, кто держал ее в руках.

Верхний слой был памятью мастера, который делал ангела: обжиг, чужие руки, и вместе с этим чувство любви и заботы. Здесь не было ничего интересного. А следующим слоем шел, скорее всего, уже приют. Здесь было много детских голосов. Шорох платьев, шаги по коридорам, запах сургуча, молока и дешёвого мыла.

— Не густо, — не открывая глаз, пробормотал я.

Ответом мне стал тихий смешок.

«А ты любопытнее, чем следует».

Голос был тонкий, женский, в нем сквозила легкая насмешка.

Я открыл глаза и взглянул на стоявшую передо мной фигурку:

— Мне часто это говорят, — признался я. — Но обычно уже после того, как я успеваю узнать что-нибудь полезное.

«Самоуверенный мальчик».

— Молодой специалист, — поправил я. — Разница существенная.

В кабинете стало чуть холоднее. По стеклу книжного шкафа прошла едва заметная дымка.

— Кто ты? — уточнил я. — И зачем осталась?

— Осталась, — повторил голос, и в нём впервые проступило что-то помимо насмешки. — Какое странное слово. Люди всегда думают, будто души остаются по собственной прихоти. Или из желания подслушивать чужие разговоры и пугать молодых специалистов.

Фарфоровый ангел не шевелился, но мне всё больше казалось, что его расписные глаза смотрят уже не вниз, а прямо на меня. Конечно, это было невозможно. Положение головы не изменилось, свет лампы падал под тем же углом, тени лежали так же. И всё же ощущение чужого внимания стало плотнее.

— Ты не демон, — продолжил размышлять вслух я. — И не желаешь зла матери-настоятельнице или приютским детям. Но ты и не обычный дух, привязанный к предмету случайно.

Ответом мне снова стал смешок. Тихий, сухой, но уже не такой холодный.

— Тогда позвольте представиться. Я Ефросинья, основательница приюта.

Я медленно выдохнул. Это объясняло то, почему она стояла в кабинете так долго, не вызывая тревоги у людей, которые должны были хоть иногда замечать странности. Передо мной была фактически святыня, мощный артефакт, за который ОКО бы дало что угодно.

— Выходит, мать-настоятельница и сестры все правильно чувствуют, — пробормотал я. — И основательница приюта до сих пор охраняет детей.

— Так и есть, — подтвердила Ефросинья

Насмешливость в её голосе была незлой. Скорее привычной. Так говорят старые учительницы, которые уже видели сотни учеников и прекрасно знают, что все они считают себя первыми в мире умниками.

— А остались вы потому, что привыкли к детям и посвятили всю свою жизнь работе с ними, — догадался я.

— Наверное, — подтвердил ангел.

Исходящая от фигурки аура стала мягче. Или мне так показалось, в ней проступило что-то другое: запах старой бумаги, воска, влажной шерсти, детского белья, выстиранного дешёвым щелочным мылом. А ещё усталость, какая бывает у человека, который сделал сложное дело и теперь очень гордится результатом.

— Детей нельзя оставлять без присмотра, — продолжила основательница приюта. — Люди очень быстро начинают забывать, ради чего создавались учреждения. Сначала дом строят для детей. Потом появляются попечители. Потом чьи-то интересы и чьи-то тайны. И однажды оказывается, что ребёнок снова стал самым маленьким и самым неудобным существом во всей этой стройной системе. Симеон