Я выбираю развод - Аврора Сазонова Страница 33

Психолог слушала молча, кивала иногда, записывала в блокнот, но не перебивала, не осуждала, и отсутствие осуждения было целебным, словно впервые за год получила право чувствовать то, что чувствую, без необходимости оправдываться.

В конце встречи женщина положила ручку на стол и посмотрела прямо в глаза серьезно, но мягко.

— У вас классическая послеродовая депрессия, — произнесла спокойно, и слова прозвучали как приговор и одновременно как освобождение. — Длится уже год, но вы не замечали симптомов, потому что были заняты выживанием. Вина, стыд, мысли о том, что вы плохая мать, это не реальность. Это болезнь, химический дисбаланс в мозге, который искажает восприятие. Вы не виноваты в том, что заболели, и чувства, которые испытываете к ребенку сейчас, не определяют вас как мать.

Заплакала. Впервые за месяц заплакала не от горя или стыда, а от облегчения, потому что услышала то, в чем отчаянно нуждалась: подтверждение, что не сошла с ума, не чудовище, не плохая мать, а больной человек, которому нужна помощь.

Психолог выписала легкие антидепрессанты. Назначила еженедельные встречи и попросила вести дневник эмоций, записывать каждый день чувства, мысли, триггеры, вызывающие тревогу или облегчение.

Первую неделю приема таблеток тошнило. Вставала утром и бежала в ванную, где стояла на коленях перед унитазом, пока желудок выворачивало наизнанку. Но заставляла себя есть, потому что психолог объяснила: без еды лекарства не работают, побочные эффекты усиливаются.

Спала по четырнадцать часов в сутки, просыпалась разбитой, но заставляла встать, принять душ, одеться, выйти на улицу хотя бы на полчаса.

На четвертой неделе заметила изменения. Проснулась утром и впервые не чувствовала тяжести в груди, которая давила и не давала дышать. Села на кровати и огляделась: солнце пробивается сквозь грязное окно, воробьи чирикают за стеклом, и звуки эти не раздражают, а успокаивают. Встала и подошла к зеркалу, и отражение было другим. Лицо все еще худое, но цвет кожи лучше, румянец на щеках вернулся. Глаза яснее, без той мутной пелены, которая застилала зрение целый год. Волосы чистые, блестят после мытья, собраны в аккуратный хвост.

Таблетки работают. Терапия помогает. И главное: начинаю понимать, что происходило весь этот год. Депрессия крала способность чувствовать радость, любовь, привязанность. Превращала материнство в непосильную ношу, которую тащила из последних сил, ненавидя себя за то, что не справляюсь. Отношения с Сашей разрушались не только из-за его измены, но и из-за того, что сама отстранилась, закрылась, перестала быть женой, превратившись только в мать, а потом и материнство стало каторгой.

Не оправдание измене. Саша предал, солгал, встречался с другой женщиной четыре месяца, и вина его неоспорима. Но признаю собственную долю ответственности за то, что отношения дошли до точки невозврата. Не говорила о проблемах, молчала, копила обиду, отказывала в близости, не объясняя причин, и муж, вместо того чтобы попытаться понять, пошел искать то, чего не получал дома, в объятия молодой любовницы.

Месяц без Тимура научил многому. Поняла, что материнство в том виде, в каком оно было, высасывало из меня жизнь, превращало в пустую оболочку, которая функционирует на автопилоте. Отсутствие помощи, постоянная усталость, отсутствие времени на себя, на восстановление, все это накапливалось, пока не разрушило способность чувствовать что-либо кроме изнеможения. И вместо того чтобы попросить помощи, признаться в том, что не справляюсь, молчала, считая, что хорошая мать должна справляться со всем сама.

Но главное, что поняла за этот месяц: хочу вернуться к Тимуру. Не сейчас, не завтра, но хочу. Хочу научиться быть матерью правильно, без выгорания, без депрессии, с помощью и поддержкой. Хочу, чтобы сын рос с мамой, которая любит его не через силу, а искренне, радостно.

Сегодня вечер пятницы. Таблетки работают стабильно, сеансы психотерапии приносят ощутимую пользу, и внутри зреет решение: пора увидеть Тимура еще раз. Не прятаться за деревьями, как преступница, а подойти, поговорить с Сашей, обсудить, как быть дальше.

Выхожу из коммуналки в шесть вечера, когда солнце уже клонится к горизонту, окрашивая небо в оранжевые и розовые оттенки. Иду знакомой дорогой к парку, где Саша гуляет с Тимуром по вечерам, и сердце колотится так сильно, что кажется, его слышно окружающим. Руки дрожат, засовываю их в карманы куртки, сжимаю в кулаки, пытаясь унять дрожь.

Парк встречает обычной вечерней суетой. Мамы с колясками прогуливаются по дорожкам, дети бегают на площадке, смеются, кричат, пожилые люди сидят на скамейках, кормят голубей. Иду медленно вдоль центральной аллеи, всматриваясь в лица, ища знакомую фигуру.

И вижу его.

Саша стоит у детской площадки, держа Тимура на руках, показывая что-то в небе, и сын смотрит туда же, тыкая пухлым пальчиком в облака. Муж выглядит уставшим, под глазами темные круги, волосы растрепаны, одежда помята, но держит сына крепко, уверенно, и в этой картине столько нежности, что комок подступает к горлу.

Делаю шаг вперед, потом еще один.

Глава 29

Делаю шаг вперед, потом еще один, и каждый шаг отдаётся в коленях ватной слабостью. Сердце бьётся где-то в горле, пульс стучит в ушах гулко, перекрывая детский смех вокруг. Пальцы немеют, сжимаются в кулаки в карманах куртки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли, но эта боль даже приятна. Заземляет, не даёт провалиться обратно в липкий ужас последних недель.

Саша стоит спиной ко мне, широкие плечи под темным пальто кажутся ещё массивнее на фоне детской площадки с пластиковыми горками и яркими качелями. Держит Тимура на руках уверенно, одной ладонью поддерживает под попой, другой обнял за спинку. Разговаривает с ним негромко, низкий голос смешивается с детским гомоном, слова неразборчивы, но интонация… мягкая. Почти нежная.

Тимур смеётся звонко, чисто, запрокидывает головку, упирается ладошками в отцовскую грудь. Щёки круглые, чуть загорелые от осеннего солнца, волосы отросли, стали гуще. Мой мальчик. Мой малыш, которого не держала на руках тридцать один день, не чувствовала тепло его тела, не вдыхала запаха детского шампуня и молока. Грудь сжимается так, что на мгновение забываю, как дышать. Перед глазами всё плывёт, и только одно держит — страх, что если сейчас разрыдаюсь посреди парка, ноги просто откажутся идти дальше.

Саша поворачивает голову, будто чувствует взгляд. Замечает меня сразу. Темные глаза расширяются, зрачки сужаются, на лице мгновение пустота, а потом жесткая маска. Та самая, деловая, каменная, которой он встречает неудобных партнеров.

Я останавливаюсь в трёх шагах. Ближе не получается. Будто невидимая стена встает между нами, упруго отталкивает назад. Ноги дрожат,