Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз Страница 32

Бабушка поворачивается к стене.

— Его мать любила снимать. Всё подряд: еду, сад, его ботинки у двери. Говорила, что жизнь исчезает быстро, если её не ловить.

Нокс опускает взгляд на стол. Я почти жалею, что открыла рот, но понимаю, что это всё равно должно было прозвучать. Ему нужно слышать о ней настоящей — с руками, фотоаппаратом и дурацкой привычкой снимать ботинки, а не той мёртвой версией, которую ему годами скармливал отец.

— Она была красивой, — говорю я.

Бабушка смотрит на Нокса.

— Ты на неё похож, когда молчишь.

Он медленно поднимает глаза.

— Тогда мне стоит чаще говорить.

— Ты и в детстве так делал. Говорил грубость, если кто-то подходил слишком близко.

— Помогало?

— Нет.

Уголок его рта дёргается. Это почти улыбка — настолько редкая, что я мысленно ставлю галочку в календаре. День, когда Нокс Восс чуть не стал похож на человека.

Бабушка встаёт первой, понимая, что он уже ушёл отсюда, хотя тело ещё сидит за столом.

— Я заверну вам печенье.

— Не надо, — говорит Нокс.

— Надо, — отвечает она и уходит на кухню с таким видом, будто только что выиграла спор. Я провожаю её взглядом и наклоняюсь к Ноксу.

— Поздравляю. Тебя победили печеньем.

— Заткнись, Сэйдж.

Голос тихий, без злости.

— У тебя тут семейная власть сильнее, чем в твоём Логове.

— Не начинай.

— Я даже не начинала. Я разминаюсь.

Он смотрит на меня, и взгляд цепляется за лицо, губы, шею. Привычный Нокс где-то там, под всем этим молчанием. Тот, который может напугать одним движением, и тот, от которого моё глупое тело забывает про инстинкт самосохранения.

— Ты слишком много говоришь, — произносит он.

— Зато кто-то в этой комнате выполняет норму по человеческому общению.

Он ничего не отвечает, просто смотрит так, что у меня сбивается дыхание. Потом бабушка возвращается с пакетом печенья, и напряжение спадает.

У двери становится хуже. Я думала, чай был тяжёлым — ошиблась. Прощание оказывается пыткой, которая не оставляет синяков, но выворачивает людей наизнанку.

Бабушка протягивает мне пакет.

— Возьми, дорогая.

— Спасибо.

Она задерживает мои пальцы в своих.

— Присмотри за ним.

Я кошусь на Нокса. Он делает вид, что не слышит, хотя слышит каждую букву.

— Постараюсь. Хотя он кусается.

— Я знаю.

— И командует.

— Это у него от деда.

— И смотрит так, будто уже выбрал место для трупа.

Бабушка вздыхает.

— Это, боюсь, от отца.

Нокс резко смотрит на неё, но бабушка выдерживает его взгляд. Маленькая женщина с седыми волосами стоит перед ним и не отводит глаз — вот это, наверное, настоящая смелость. Без ножей и камер.

— Я жду тебя, — говорит она. — Мы оба ждём.

Нокс кивает.

— Я приеду.

Она делает шаг к нему и обнимает. Он замирает. Я вижу это слишком хорошо: руки висят вдоль тела, плечи напряжены, лицо пустое. Любой другой решил бы, что ему неприятно. Я знаю — его просто не учили.

Бабушка не отпускает. Проходит секунда, ещё одна. Потом Нокс медленно поднимает руки и кладёт их ей на спину — неловко, осторожно, будто боится сделать больно или разрушить что-то, чему нет названия. У меня сжимается горло. Он даже обнимается так, что хочется ударить его или закрыть собой.

Когда он отстраняется, бабушка гладит его по щеке. Нокс позволяет — событие уровня стихийного бедствия. Он выходит на крыльцо первым, молча, и я следую за ним.

— До скорого, — говорит она.

— До скорого.

В машине он молчит. Я сажусь рядом, пристёгиваюсь и кладу пакет с печеньем на колени. Дом остаётся за спиной. Бабушка стоит у двери, пока мы выезжаем со двора. Нокс смотрит вперёд, пальцы на руле крепкие, костяшки светлеют.

Я хочу сказать что-то язвительное про печенье, семейную драму и про то, что у него лицо человека, который проиграл войну старушке с чайником. Не говорю. Иногда даже я умею закрыть рот вовремя.

Нокс ведёт машину быстро, но ровно. Сад, забор, дом с фотографиями исчезают за поворотом. В салоне пахнет кожей, дождём с его куртки и печеньем, которое теперь лежит между нами как улика.

— Ты правда вернёшься? — спрашиваю я.

Он долго молчит.

— Да.

— К деду тоже?

— Да.

— Он будет ругаться.

— Пусть.

— Бабушка сказала, что ты в этом в него.

Нокс смотрит на дорогу. На его лице почти ничего, но пальцы на руле расслабляются на долю секунды.

— Она много говорит.

— Теперь понятно, почему ты молчишь. В семье уже закрыли лимит.

Он выдыхает через нос — почти смешок, очень тихий. Если бы я моргнула, пропустила бы. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не пялиться на него как идиотка.

За стеклом тянется дорога. Серое небо давит на поля. Всё выглядит слишком обычным для дня, в котором Нокс узнал, что его мёртвую мать оболгали, отец оказался ещё большим чудовищем, а я получила пакет домашнего печенья от женщины, которая попросила присмотреть за её внуком-убийцей. Моя жизнь стала настолько абсурдной, что филология тут уже бессильна.

— Сэйдж, — говорит Нокс.

Я поворачиваюсь.

— Что?

Он смотрит на дорогу, но голос становится ниже.

— Не жалей меня.

Я усмехаюсь, хотя внутри неприятно тянет.

— Боже, Восс, я видела, как ты убиваешь человека. Жалость к тебе у меня где-то между страхом за свою задницу и желанием ударить тебя кружкой.

— Хорошо.

— Но я могу злиться на то, что с тобой сделали.

Он ничего не отвечает. Я смотрю на его профиль — жёсткую линию челюсти, тёмные ресницы, губы, которые умеют доводить меня до бешенства. Он красивый в том неправильном смысле, за который нормальные девочки потом платят терапевтам.

— Это разные вещи, — добавляю я.

Нокс молчит так долго, что я уже думаю — он снова ушёл в себя. Потом говорит:

— Я знаю.

Я сжимаю пакет с печеньем в пальцах. От этих двух слов мне становится страшнее, чем от всего разговора за столом. Нокс Восс начал понимать, а когда такой человек начинает понимать, мир обычно платит кровью.

Глава 23

Нокс

Я еду слишком быстро. Сэйдж молчит рядом, и это раздражает сильнее её обычного трёпа. Я привык к её голосу, к язвительности, к