Мертвая деревня - Полина Иванова Страница 3

Как только забрезжил рассвет, я, не дожидаясь криков петухов, отправилась к озеру. Оно всегда мне помогало. Озеро было моей душой, моим богом, моим спасением. Мне бы просто побыть одной, избавиться от тоски, скребущейся в грудной клетке, запустить кровь, что окаменела в жилах. Избавиться от ледяной руки, что стиснула сердце в своих цепких лапах и не хочет разжимать их. Почувствовать хоть что-то, кроме опустошенности. Разве есть что-то хуже, чем не чувствовать? Да я готова была захлебнуться болью, только бы стало легче дышать!

Но мне не дали побыть одной. Ждана. Она пришла, улыбаясь и хохоча, заполняя пространство глупой и бессмысленной болтовней. Она касалась плеч моих, пересказывала сон, а у меня перед глазами стояла картинка, что навсегда отпечаталась на изнанке век. Богдан и рыжие пряди в его пальцах. И теперь она спрашивает, что со мной?

— Что со мной? — я натянуто улыбнулась, чувствуя, как моя улыбка превращается в кривую усмешку. — Не выспалась просто.

И, оттолкнув Ждану, я на шатающихся ногах поплелась к дому. Сегодня должен был вернуться отец, нечего оплакивать свою горькую долю девичью вместе с подругой-разлучницей, обед готовить надо да тесто на хлеб заводить.

* * *

Солнечные часы на деревенской площади показывали, что время близится к обеду. Тень, отбрасываемая колышком, подрагивала, колебалась, когда августовский ветер тучами закрывал солнце. Внутри подрагивала и я, но внешне — ни капли отчаяния не проступало на моем лице.

Ждана за мной не побежала — гордость не позволила, а потому я замедлилась, пройдя мимо часов на другую сторону площади, к каменному колодцу, что сложили совсем недавно взамен покосившегося деревянного. К колодцу ходила я часто. Пусть воду в дом таскал соседский парнишка, нанятый отцом, мне нравилось просто наклоняться над черной бездной, опускать туда голову и слушать, как в недвижимой тишине раздается эхо от каждого моего движения, каждого моего вздоха. Сердце болезненно сжималось от мысли, что было бы, упади я на самое дно. Искал бы меня отец? Плакала бы Ждана? Ходил бы хмурым Богдан, прочесывая окрестные леса?

Богдан. От одного только имени в груди все переворачивалось. Как он мог? И как мне теперь смотреть ему в глаза? Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать.

— Вета, веточка моя рябиновая, с утра тебя по всей деревне разыскиваю, — он с улыбкой подошел ко мне. По конопатому лицу прыгали солнечные зайчики. И как я только не услышала шагов?

— На озере была, — сиплым от непослушания голосом ответила я, вглядываясь ему в глаза. Я не знала, что хотела там увидеть: стыд, муки совести, отстраненность? Их не было. В этих карих глазах, как и сутки назад, светилась только нежность, которая обволакивала с головы до пят. И мне на миг показалось, что ничего вчера не было, что я все только придумала, а мой Богдан никогда не посмел бы поступить так грязно, за моей спиной. Никогда не предал бы ни любви, ни доверия…

— А где ты был? Ты обещал вчера прийти и не пришел…

Дыхание сбилось. Я не знала, куда деться, а потому обхватила себя руками за плечи. Рубаха, подпоясанная ремешком, высохла при беге, и только прилипшие кусочки водорослей намекали на мое утреннее купание.

— Прости, Вета, дотемна на мельнице засиделся, да так и заснул прямо рядом с жерновами. Очнулся только, когда свет забрезжил.

Он снова улыбнулся и приобнял меня, скользнув ладонью по пояснице. Кожу и сквозь ткань обожгло холодом. Я стояла ни жива, ни мертва. Вокруг продолжали галдеть ребятишки, чирикать птицы и шуметь трава… Но я не слышала ни звука. Все во мне умерло, и сердце мое превратилось в колодезное дно — темное, пустое и холодное. Неживое.

«На мельнице засиделся».

Эти слова снова и снова прокручивались в голове, не замолкая ни на секунду. Они набегали волной друг на друга, переплетаясь и поднимая тошноту. Стало холодно, словно меня снова окунули в озеро. А Богдан продолжал что-то шептать на ухо, растягивать губы в щербатой улыбке и крепко держать меня за талию.

«На мельнице засиделся».

Он шутливо коснулся щеки кончиком носа, дернул за растрепанную косу и приблизил губы к губам. А перед моими глазами стояли рыжие волосы и мужские руки под подолом рубахи, чужой рубахи — не моей.

«На мельнице засиделся».

Богдан коснулся меня в таком привычном и родном поцелуе, но вместо знакомого пряного меда на губах остался металлический привкус. Вкус лжи и предательства. И боль, наконец, прорвалась.

Я не помню, как оказалась у озера. Просто в какой-то момент осознала, что стою посреди ледяной воды и разглядываю обожженные крапивой руки. Красные пятна алели на светлой коже, не давая забыть о прошлом вечере. От холода по спине пошли мурашки. И вот тогда я заплакала. Навзрыд. Не желая, чтобы меня кто-то видел, но отчаянно желая, чтобы Богдан нашел меня, забрал и убедил в том, что вчерашнее — неправда.

Но Богдана снова не было. Это потом я узнала, что после нашей встречи он вернулся на мельницу весь исцарапанный до крови, а Ждана пошла за ним следом, чтобы травами залечить раны. Зажили ли царапины — не знаю, но уже через седмицу Богдан гордо прохаживался по деревне под руку с моей недавней подруженькой. И не было парня, что смотрел бы ему вслед без зависти.

Я вышла на берег, стараясь не замечать, как больно колет галька босые ступни. Тучи сгустились над моей головой, и, стоило мне только закрыть глаза, начался ливень. Он жесткими пощечинами хлестал меня по щекам, заставлял вернуться домой, успеть к приходу отца. Он крупными каплями бил по уставшим плечам, стараясь скинуть, сбить с них тяжесть воспоминаний. Он проникал под мокрую насквозь рубаху и стекал по озябшему телу, пытаясь привести меня в чувство.

Но в чувство меня привел волк. Он сверлил меня взглядом голубых глаз, не издавая ни звука, и тонкая натянутая струна лопнула. Я вздрогнула и шагнула навстречу, не боясь смерти. Мне казалось, что я уже умерла. Знала ли я в тот момент, насколько долгой будет моя жизнь? Даже не догадывалась.

Глава 2

Сейчас

Холодный ветер выстужал избу, бросая под ноги пыль и полусгнившие листья. Стоял конец октября, а значит, близилась Велесова ночь. Старые рассохшиеся ставни без устали стучали по стенам дома. Казалось, еще