Измена. Невеста на месяц - Ольга Вейс Страница 27

кажется я отпускаю... Отпускаю этого мудака. Я возвращаюсь в отель, и телефон звонит, как по заказу. Мама. Я вздыхаю, предчувствуя лекцию, но отвечаю. "Привет, мам." "Анечка!" — её голос, как всегда, тёплый, но с тревожной ноткой. "Ты как? Я волнуюсь, ты не звонишь. Что там у вас с Мишей?" Я сажусь на кровать, теребя край подушки. "Мам, всё сложно. Мы… мы расстались. Он изменил мне. С Вероникой, его бывшей. И не просто изменил — врал, манипулировал, обещал ей вернуться. Я узнала всё, говорила с ней, с ним. Это конец." Она ахает, и я слышу, как она шепчет: "Господи." Потом её голос твердеет: "Аня, брак — это работа. Может, он ошибся, но вы женаты. Надо простить, поговорить, спасти семью." Я закатываю глаза, чувствуя, как раздражение закипает. "Мам, это не ошибка, это предательство. Он не просто спал с ней, он лгал мне в лицо, играл нами обеими. Я не собираюсь спасать брак, который он разломал. Я уезжаю в Москву через пару дней. Хочу начать заново." "Аня," — её голос дрожит, как будто я разбила ей сердце. "Ты молодая, импульсивная. Подумай о будущем. Мужчины ошибаются, но семья — это святое. Поговори с ним, ради вас." "Мам," — перебиваю я, и голос твёрдый, как камень. "Святое — это моё счастье. Я не буду жить с человеком, который меня не уважает. Я любила его, но я люблю себя больше. И я справлюсь." Она молчит, и я слышу её тяжёлый вздох. "Ты всегда была упрямая," — говорит она наконец. "Но я хочу, чтобы ты была счастлива. Просто… подумай." "Я подумаю," — говорю я, смягчаясь. "Но не о нём. О себе. Я позвоню, мам. Люблю тебя." Я кладу трубку, чувствуя, как давление отпускает. Мама хочет лучшего, но её "спасать брак" — не мой путь. Я встаю, глядя в окно, где Бали горит закатом. Завтра ужин с Алексом, а через пару дней — Москва, новая жизнь. "Анна, ты сможешь!," — шепчу я, и это правда. Михаил, мама, их ожидания — они не держат меня. Я свободна, и я готова лететь.

Утренняя суматоха

Солнце палит, как назойливый будильник, но я не хочу открывать глаза. Голова тяжёлая, как будто кто-то засунул в неё кирпич, а тело просит остаться в кровати, завернувшись в одеяло, как в кокон. Вчерашний день — йога, Алекс, его ухмылка, встреча с Михаилом на пляже, мамин звонок с её "спасай брак" — всё это как карусель, которая крутится слишком быстро. Я хочу валяться, пить кофе и забыть про мир, но Москва, будет маячить перед глазами, через пару дней, и я не могу позволить себе раскиснуть.

Я заставляю себя встать, шаркая к окну. Солнце слепит, пальмы качаются, за окном орут люди на своём индонезийском, да так, как будто им всем платят за это. Я вздыхаю, теребя волосы, и шепчу: "Ладно, королева, шевелись." Сегодня я займусь собой, своими делами, а вечером — ужин с Алексом, я в полном предвкушение.

Я бреду в ванную, умываюсь, и понимаю, что ту поможет только холодная вода. Умываюсь, бью себя по щекам, и это помогает немного прийти в себя. Тут я вспоминаю, как Лена, пыталась привести меня в чувства, такими же методами на её дне рождение, когда я перебрала с алкоголем. Я натягиваю шорты, майку и кепку, надеваю солнечные очки, которые скрывают мою усталость после всего цирка, что происходит со мной, и решаю начать день с завтрака. Кафе в двух шагах от отеля манит запахом блинчиков и кофе, и я шагаю туда, чувствуя, как голод выгоняет апатию. Улочки шумят: туристы набивают рюкзаки местными фруктами, мотоциклы носятся, как осы, а машины сигналят, как будто думают, что от этого проедут быстрее. Я вдыхаю воздух, и думаю, что Бали всё ещё великолепен, несмотря на мой личный ад.

В кафе я сажусь у открытого окна, где ветерок тасует мои волосы, и заказываю блинчики с бананом и айс латте. Официант, парень с улыбкой шире пляжа, кивает и убегает, а я листаю телефон, игнорируя старые фотки с Михаилом. Никаких сообщений от него — и слава богу. Я вспоминаю, как вчера назвала его "мерзким" на пляже, он был разочарован, но не вызвал жалости, только лёгкое раздражение. "Ты выбрал, приятель," — хмыкаю я, отпивая кофе, который приходит вместе с блинчиками.

Еда — как маленький праздник: блинчики сладкие, банан тает во рту, а кофе бодрит и освежает, как пинок от Лены. Я жую, глядя на улицу, где девчонка в ярком саронге продаёт браслеты. Москва кажется далёкой, как сон, но я знаю, что пора домой. Не бежать, а идти — с поднятой головой, без его теней. Я думаю об Алексе, его "ты королева", и о нашем ужине сегодня вечером. Действительно ли, он мой спаситель? Или просто подвернулся в нужный момент? Пока я не знаю, но улыбаюсь, чувствуя, как утро становится чуть менее тяжёлым.

После завтрака я решаю сходить на рынок за сувенирами. Друзья в Москве ждут чего-то "балийского", и я не хочу возвращаться с пустыми руками. Рынок в центре Семиньяка — это хаос и праздник: лотки завалены бусами, статуэтками, саронгами, а торговцы орут, как будто соревнуются. Я ныряю в толпу, вдыхая запах благовоний и жареной кукурузы. Мои мысли скачут: Михаил, его "мне жаль", мама, её "брак — это святое", Лена, её "ты офигенная". Но рынок отвлекает, и я торгуюсь за деревянного слона, как профи, хихикая, когда продавец называет меня "бизнес-леди".

Я беру слона для Лены — она обожает такие штуки, — браслеты с ракушками для коллег и маленький брелок с черепахой для себя, как напоминание о Бали. Торговец, старик с морщинами, как карта, подмигивает: "Черепаха — для удачи, мисс." Я улыбаюсь, думая, что удача мне не помешает. Сумка тяжелеет, но я брожу дальше, покупая кокосовое масло и пакетик специй, которые пахнут, как приключение. Рынок — как жизнь: шумный, яркий, и ты либо плывёшь, либо тонешь. Я точно плыву.

К полудню я возвращаюсь в отель, уставшая, но довольная. Сувениры лежат на кровати, как трофеи, и я падаю рядом, чувствуя, как утренний груз растворился в суете рынка. Я беру телефон, чтобы написать Лене, но решаю, что звонок лучше. Её голос — как зарядка для души, особенно перед ужином с Алексом. Я набираю, и она отвечает, как всегда, с ходу: "Анна, ты жива?