Синдром отмены - Виктория Сталь Страница 22

— Но может вернуться раньше, — закончил за него Кирьян.

— Может, — нехотя признал Мика. — Если сорвётся встреча. Если он передумает. Если ему позвонят. Я не могу предсказать всё. Я не пророк. Я только хакер.

Герман молчал. Потом сказал, тихо, хрипло, без интонации:

— Я надеюсь, он вернётся раньше.

Кирьян посмотрел на Германа. Понимает без слов. Мика нервно поправил очки.

Пауза затянулась. Мика снова уткнулся в монитор, но пальцы его не двигались, он просто смотрел на строки кода, которые нужно было дописать, и не мог сосредоточиться. Фраза Германа всё ещё висела в воздухе. «Я надеюсь, он вернётся раньше». Это было не бравадой. Это было обещанием. И Мика, который за свои двадцать восемь лет ни разу никого не убивал и даже не бил, если не считать того случая в школе, когда он разбил нос однокласснику и потом рыдал в туалете от страха и стыда, вдруг понял, что сидит в одной комнате с человеком, для которого убийство не чрезвычайная ситуация, а навык. Такой же, как для Мики написание кода. И от этого понимания ему стало не по себе.

Не потому, что Герман был страшным, к его шрамам и перекошенной челюсти Мика уже привык. А потому, что Герман был спокойным. Слишком спокойным. Как будто он уже всё решил и теперь просто ждал, когда реальность догонит его решение.

Мика вспомнил, как Кирьян рассказывал ему о цербере. Ещё до того, как они вытащили его из ямы. «Он не человек в обычном смысле, говорил Кирьян тогда. Он оружие. Его с детства учили убивать. Он не знает, что такое жалость, что такое страх, что такое любовь. Вернее, не знал. Пока не встретил её». Мика тогда не поверил. Он читал про нейропластичность, про то, что мозг можно перепрограммировать, но не верил, что такое возможно в реальной жизни. Слишком романтично. Слишком похоже на сказку. А теперь он сидел в двух метрах от этого самого цербера и видел своими глазами: это не сказка. Это реальность. Страшная, кровавая, но реальность.

— Слушай, — сказал Мика, не поворачивая головы от монитора. — А что ты будешь делать, когда всё закончится?

Герман не ответил сразу. Он вообще редко отвечал сразу, всегда брал паузу, как будто каждое слово, прежде чем выйти наружу, проходило через какой-то внутренний фильтр.

— Не знаю.

— Совсем?

— Я никогда не планировал дальше следующего боя. Меня не учили планировать жизнь. Только смерть.

Мика повернулся на стуле. Сейчас он смотрел на Германа в упор, без обычного своего ёрничества.

— А если я тебе скажу, что жизнь, это тоже своего рода код? Ну, в смысле, у неё есть структура, есть паттерны, есть баги, которые можно пофиксить. Не всё, конечно. Но многое. Может, когда всё закончится, я тебя научу?

— Чему?

— Жить. Ну, не я один, Кирьян тоже. У него это лучше получается. Он вообще мастер по части «как не сдохнуть и не свихнуться». У него опыт.

Герман посмотрел на него. Долго. Потом уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть-чуть дёрнулся. Это не было улыбкой в полном смысле слова, но это было что-то очень близкое.

— Ты странный.

— Я знаю, — Мика просиял. — Мне все говорят.

С кухни донёсся голос Кирьяна:

— Потому что это правда! Ты странный, Мика! И прекрати грузить цербера своей философией!

— Я не гружу! Я предлагаю образовательную программу!

— Предлагай молча!

Герман смотрел на эту перепалку, и в его груди что-то медленно, осторожно оттаивало. Он не знал, как это назвать. В его лексиконе не было таких слов. Но это было похоже на покой? Нет. На принадлежность. Как будто он вдруг оказался не один. Не в боевой ячейке, где каждый расходный материал. Не в клетке, где ты зверь, а вокруг враги. А где-то ещё. Где-то, где у людей есть имена, и привычки, и глупые споры на кухне, и пледы, которыми укрывают спящих.

Он не знал, что с этим делать. Но это было приемлемо.

_____

А в это время в особняке Романовых, в двадцати километрах от этой цокольной квартиры, шла другая подготовка.

Александр Романов стоял в своём кабинете и смотрел на монитор системы безопасности. Перед ним была та же схема, что и у Мики, поэтажный план, камеры, датчики. Только на его мониторе горели красным четыре дополнительных точки. Новые датчики движения, установленные три дня назад. Те самые, о которых Марта не знала. Те самые, которые не были подключены к общей сети «Ориона», а шли по отдельному, изолированному контуру.

Рядом стоял начальник службы безопасности, высокий, лысый, с лицом, которое ничего не выражало.

— Ты уверен, что он придёт? — спросил Александр, не оборачиваясь.

— Нет. Но мы готовы.

— Он не просто цербер. Он лучший из церберов. Мой отец платил за него бешеные деньги, пока он не вышел из-под контроля. Если он выжил в яме, он опаснее, чем любой, с кем ты имел дело.

— Я знаю, кто он. Я служил с его инструктором.

Александр повернулся. Впервые за весь разговор он посмотрел начальнику охраны в глаза.

— И что сказал инструктор?

— Он сказал: «Если цербер идёт за тобой, ты уже труп. Вопрос только в том, когда он тебя найдёт».

Александр побледнел. Ровно на секунду. Потом взял себя в руки.

— Значит, мы найдём его первыми.

Он отвернулся к окну. За стеклом шумел дождь. Где-то наверху, в восточном крыле, сидела его жена и смотрела в темноту. Он знал, что она ждёт. Он знал, что она надеется. И именно поэтому он был спокоен. Потому что надежда, это приманка. А приманка должна лежать там, куда придёт зверь.

— Удвойте посты у восточного крыла, — сказал он. — И держите связь каждые пятнадцать минут. Если он сунется, я хочу знать об этом раньше, чем он перелезет через ограду.

— Будет сделано.

Начальник охраны вышел. Александр остался один.

Он достал из стола фотографию, ту самую, которую перехватил месяц назад. Снимок с камеры наблюдения. Размытая фигура в чёрном. Без лица. Но он знал, кто это. Знал с того самого момента, как ему доложили, что цербер пропал из ямы.

— Давай, — прошептал он в темноту. — Приходи. Я тебя жду.

_____

Они взяли перерыв. Не потому, что устали, до операции оставались сутки,