Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский Страница 22

Я заметил перемену не сразу.

Сначала просто подумал, что устал и перестал обращать внимание на окружение. Но чем дальше мы продвигались к лагерю, тем яснее я понимал — лес молчал. Не в обычном смысле, потому как птицы по-прежнему перекликались в кронах, и ветер все так же шуршал в листве, а под ногами едва слышно хрустели сухие ветки. Но то другое, то неуловимое присутствие, ощущавшееся утром на каждом шагу, исчезло без следа. Словно кто-то задул свечу в соседней комнате, и стало не темнее, но ощутимо более пусто.

Тени между деревьями снова вытянулись обыкновенными тенями, отбрасываемыми ветвями под послеполуденным солнцем. Громадные стволы на периферии зрения больше не бродили в полумраке и не подрагивали, оставаясь ровно там, где им и полагалось быть. Никто не наклонял голову в чаще; и шепот, поведший меня к одинокой березе, затих так основательно, словно его никогда не существовало. Я несколько раз прислушивался, замедляя шаг и поворачивая голову, пытаясь уловить хоть отголосок того бормотания, но различал только скрип сосен и собственное сбитое дыхание.

Я посмотрел на предплечье, украдкой отогнув манжет. «Мана» по-прежнему показывала «2(3)». Метка оставалась неподвижной. С виду самая обычная татуировка. Никакого отпугивающего шевеления или пульсации. Ни единого намека на ту сверхъестественную жизнь, что теплилась в чернилах еще несколько часов назад.

Ворота турбазы показались показались минут через сорок спешной прогулки по лесу. Степан заметил нас с соседней крыши и закричал что-то тем, кто стоял внизу. Вскоре заскрипел рычаг, створки поползли в стороны, и мы вошли внутрь.

Выглядела наша компашка, наверное, не очень презентабельно.

Угрюмо молчащие, мокрые от пота, с полупустыми рюкзаками и выражениями лиц, по которым все было понятно без лишних вопросов. Новоявленные строители, побросав свои инструменты, теперь неотрывно смотрели на нас. В их взглядах читалось не любопытство, а липкое, безмолвное облегчение от того, что сами они предпочли топоры и занозы на пальцах.

Степан спустился с крыши и подошел к Евгению. Тот покачал головой.

— Ручей не наш вариант, старик, — сказал он. Его голос звучал так же ровно, как и в лесу, но плечи, стоило воротам закрыться за нашими спинами, едва заметно опустились. — Нужен другой план.

Степан коротко выругался и кивнул:

— Соберемся вечером, обсудим, — вздохнул байкер-терапевт и направился к строителям.

Я услышал, как лязгнула задвижка, фиксируя створки. Забор снова отделял нас от чужого леса. Высокий, прочный, и от того дающий то самое, ложное, но такое необходимое чувство безопасности.

Я обернулся и посмотрел на кроны деревьев в последний раз. Они мерно и спокойно покачивались на ветру. Просто деревья, просто ветер, просто лес.

Но на запястье Жеки по-прежнему синели четыре отметины от чужих когтей, и я почему-то знал, что к завтрашнему утру они не исчезнут…

Два дня спустя

— Смотреть. Мало. Свет, — произнес я следом за Патко, который говорил на своем языке.

Наше общение со стариком-волшебником не то, чтобы сильно шагнуло вперед, но я смог немного разобраться в структуре его языка. Для начала мне стало понятно, что язык Патко не логографический, где один символ мог иметь целое осмысленное понятие, зашифрованное внутри «иероглифа». Скорее он относился к разновидности фонематических, а значит — обладал алфавитом.

Собственно именно местный алфавит, записанный на листке бумаге, и лежал сейчас передо мной на столе. Так что я нарушал главное правило изучение языков — «сперва звук, затем письмо» и пытался охватить обе сферы знания одновременно.

Получалось не ахти.

Но нам с Патко помогали жесты; исчирканные какими-то абстрактными закорючками листы (мы оба не умели рисовать), чем-то напоминавшие раннюю наскальную живопись; а так же понимание необходимости друг в друге. Чтобы не происходило с Патко, выглядевшим внешне, даже несмотря на раненное плечо, вполне сносно — ему даже просто воды попить давалось нелегко. Он часто захлебывался, порой кашлял и неизменно отказывался от помощи.

Патко пытался мне что-то объяснить, а я, с равным усердием, пытался хоть что-то понять.

Старик закачал головой, раскачивая седой гривой волос. Он произнес несколько других слов и, покопавшись в стопке листов, выудил один из них на поверхность.

— Свет, — повторил я. — Нет. Не «свет». Свечение?

Патко, как заведенный, повторял одно единственное слово и показывал на рисунок, изображавший его посох. Если так можно было назвать черточку с двумя квадратиками, которую Патко сумел нарисовать.

Посох ему, разумеется, тут же вернулись и Патко даже сперва обрадовался и буквально заверещал что-то на своем языке, но стоило ему обратить внимания на два кристалла в навершии, как он тут же поник.

— Anhagream! — буквально в отчаянии завыл Патко и показал жестом смысл «маленький».

Мне это слово казалось знакомым, но я лишь пожал плечами. Раньше, когда Патко повторял это слово, он указывал на солнце. И вряд ли ему требовалось именно солнце, так что я предположил, что речь идет про свет.

— Anhagream, — прошептал Патко и прикрыл лицо ладонью.

Несмотря на разность языка, некоторые жесты имели, видимо, между мировое значение.

— Не понимаю, — вздохнул я.

Мы общались всего три дня и, за крайне малый срок, я сумел наладить хоть какое-то общение. Мы могли обмениваться короткими смысловыми фразами и доносить элементарные мысли. А это больше, чем ничего. Но Патко требовалось от меня что-то невероятно специфическое. А мне, в свою очередь, надо было, чтобы он… вернул нас всех обратно на Землю? Ну или, хотя бы, узнать, возможно ли такое в принципе. А мысли о том, что Патко вообще мог не обладать подобными знаниями мы в лагере себе не позволяли.

— Taftua! — внезапно воскликнул Патко и схватил мое предплечье. То самое, на котором опять немного изменилась татуировка.

Ну или вернулась к своему прежнему состоянию, где слово «Мана» вновь имело числовое выражение (3).

— Anhagream! — с необычным для себя азартом и воодушевленностью воскликнул Патко и ткнул пальцем в мою татуировку. — Anhagream! Anhagream!

Я было нахмурился, а затем едва не хлопнул себя по лицу. Точно! Я понял, почему это слово было мне так знакомо. Анагрим.

Именно так волшебные (я надеялся, что дело именно в волшебстве, а не в том, что у меня под кожей какой-нибудь живой паразит) чернила транслитерировали это слово. А затем заменили его на «Мана».

— Мана? — спросил я таким тоном, будто Патко действительно мог понять. — Тебе нужна мана?

Старик пожал плечами и повторил:

— Anhagream.

Затем он показал на солнце, а затем сделал жест «есть». Следом пробежался пальцами по столу