Синдром попутчика - Ирина Боброва Страница 2

Дед Григорий жил в маленькой деревеньке, которая называлась Васильевкой и когда-то была большим, благополучным селом, но теперь здесь проживало всего несколько семей - в основном старики. Морозов занимал крайний дом и, не смотря на возраст, содержал его в полном порядке. Ему нравилось жить в деревне. Сын постоянно звал старика в город, но Григорий Тимофеевич отказывался.

- Ну и что я там делать буду? - говорил он, отклоняя очередное приглашение. - Здесь я и с соседями поговорю, посижу на крыльце, поворчу по-стариковски. И без земли я не могу. Ну, что эти ваши шесть соток на даче? Толи дело у меня - простор! Не нужен мне этот город, я, Петенька, городов нанюхался ещё при Сталине, не хочу больше.

Но сын каждый свой приезд заводил эту тему. Григорий Тимофеевич хмыкнул, упрямый Петруша, весь в него. Если что решит, то хоть кол на голове чеши, а от своего всё одно не откажется! Вот и сейчас…

Он вздохнул, вспоминая последний приезд сына. Крепко они тогда с Петрушей повздорили, старик даже слёг от переживаний, неделю сердце давило.

Григорий Тимофеевич нахмурился, всё ещё сердясь на сына. Это надо ж было такое удумать? В Германию собрался уезжать, да не просто в гости, а на постоянное место жительство оформился! Старик брезгливо скривился и сказал, будто плюнул:

- ПМЖ.

А всё Аделька. Ох, сразу не приглянулась ему невестка, как только увидел её впервые, так и не приглянулась. Сын её с собой после армии привёз, жена, сказал. Вот как так? Ни благословления не спросил, ни совета родительского? Григорий Тимофеевич лицом почернел от гнева, но жена – царствие ей небесное! – тогда ещё жива была. Она подошла к мужу, по руке погладила да прошептала:

- Пусть, Гриша, время сейчас другое, да и любят они…

Супруга его, Анастасия Фёдоровна, болела сильно, врачи помочь не могли, только руками разводили, вот старик ей и старался угодить, не перечил ни в чём, дабы лишний раз не расстраивать.

- Может, успею внуков перед смертью на руках подержать, - добавила Анастасия Фёдоровна и утёрла слезу.

Вздохнул тогда Григорий Тимофеевич, но отношение и к невестке, и к самому факту сыновой женитьбы где-то на чужбине, изменил полностью. Спросил только, почему он к такому вот сюрпризу их с матерью не подготовил? Почему не написал? Петька тогда совсем молодой был, двадцать годов, а уже характером крут, да упрям. Нахмурился он, на отца дерзко, с вызовом, глянул, и сказал:

- Немка она. Аделей зовут.

Тут Григорий Тимофеевич взъярился было, да жена к нему подошла, взглянула строго и сказала:

- Полно вам, вон, Адель уж из бани сейчас придет, чего свару затеяли? Да и Петруше с ней жить, не тебе.

Крякнул с досады Морозов, да тут Адель в избу впорхнула – свеженькая, молодая, волосёнки мокрые, глазищи зелёные, счастьем светятся. Увидела Григория Петровича, смутилась. Показалось тогда старику, будто кто погасил это счастье. Нехорошо ему стало, виноватым себя почувствовал. Ну и вправду, чего это он на девчонку взъелся? Она что ли в сорок втором всю его родню расстреляла, да его самого концлагере держала? Только тут почувствовал, что война была давно, и что кончилась она тоже давно.

- Ну, иди сюда, Аделя, - сказал он, смахивая слезу, - дай, обниму тебя по-отцовски, дочка!

А эта дурочка разревелась. Нет, ну надо ж так было переживать? Жена потом рассказала Морозову, что сноха всю дорогу до дома места себе не находила, боялась, как её примут Петины родили.

- Да что ж мы, не люди, что ли? – проворчал тогда Морозов.

На том дело и кончилось.

Разное в жизни случалось, и ссоры, и радости, но всей душой Григорий Тимофеевич был благодарен Адельке, когда та внука им подарила, Серёжу. И жена его, Анастасия Фёдоровна, всё же успела понянчиться, пусть немного. Спустя год после Серёжкиного рождения отдала Богу душу. А для самого старика Серёжа стал и утешением, и радостью на старости лет. Теперь-то уж парню двенадцать годов стукнуло, взрослый совсем.

Дед Григорий помрачнел, подумав о том, что внук будет жить за сто вёрст от него, в Германии. Не бывать этому!

Старик спустился с крыльца, высокого – в пять ступеней, бесцельно походил по двору, наконец, открыл калитку в огород.

Огород у Морозова большой, соток сорок. Дед Григорий посмотрел на ровные грядки, нагнулся, отщипнул веточку укропа - тот рос по всему огороду, как сорняк. Потом подобрал комочек земли, растёр меж пальцами.

- Земля… - задумчиво протянул он.

Вот тут с сыном и говорили, на этом самом месте. Пётр стоял рядом, раздувал в ярости ноздри и впервые отцу так перечил – безудержно, зло. Доказывал всё, что тут он Серёже даже образование дать не сможет, что зарплату уже семь месяцев не получал, что Адель без работы. А то дед Григорий этого не знал? Сам вон уж не помнил, когда пенсию приносили, и то обстоятельство, что сын ему, старику, деньгами помогать умудряется, при такой-то жизни, сильно Морозова угнетало. Привык он сам быть опорой и Петруше, и семье его.

Знал он всё. Понимал, какие тревоги сына гложут, но не бежать же из-за этого туда, где сытнее?

Так ни до чего не договорились. Петр настаивал, чтобы отец благословил на переезд в Германию. Григорий Тимофеевич тогда не сдержался, закричал в ответ:

- Только через мой труп!

- А хоть и так, - проговорил сын, зло глянув на отца. – Всё равно уеду, вечно ты жить-то не будешь!

Развернулся и ушёл, не попрощался даже. Переживает, поди, там у себя, в городе, а на мировую не идёт, подумал старик. Гордый, весь в него.

И, будто продолжая разговор с сыном, сказал вслух:

- Знаешь, сынок, ничего нет лучше землицы этой. Лучше родной земли и быть ничего не может. Я, помню, совсем пострелёнком был, от отца это слышал. Земли у нас много было, семья крепкая, большая. И эту деревеньку дед мой, Василий, ставил. Так мы на этой земле… от зари и до зари. И любили её, похлеще, чем женщину. И она нас за это любила. И родила хорошо, в ответ на заботу-то. Когда революция случилась, батя мой с братовьями долго спорили. Он младший был, но умный мужик, к слову его прислушивались. Не стали сразу