Мертвая деревня - Полина Иванова Страница 19

— Украшать, — я пожала плечами, поудобнее устраиваясь у печки, — там, за печкой, корзинка, видишь? Ленточки, ягоды рябины, дички, сухоцветы — бери, что душе угодно, и украшай.

— А потом?

— А потом сжигать будем, прощаясь со старым солнцем, благодаря за прошлый год и прося за новый.

— До самого конца сжигать?

Аксинья уже вставила в небольшие углубления над сучком яблочки — так у полена появились глаза. Я смотрела в это деревянное лицо и просила богов дать Аксинье сбежать. Она не знала, но я уже подготовила для нее теплую одежду и мешок с едой.

— До конца. Говорят, что если от полена много искр, то весна придет рано, урожая много будет.

— И кто-то в это верит?

Она засмеялась звонко, заливисто. Так, как в Сэтморте уже давно не умели. И на душе стало как-то по-особенному тепло.

— Ты в проклятой деревне, где старухи по ночам превращаются в девиц. И ты еще спрашиваешь?

Губы растянулись в улыбке, когда она в ответ пожала плечами. Я так надеялась, что она сбежит, но вместе с тем становилось грустно. Эта девчонка словно принесла свет в нашу давно покинутую богами деревню. Теперь даже вдох давался легче — с груди словно сняли железные оковы.

— А что вы еще делаете в Карачун?

— Оставляем еду для мертвых. Чистим дом водой и солью. А поздно вечером гасим везде огонь, разжигаем на площади большой костер, и каждый от этого костра зажигает лучину, чтобы принести в дом. Три дня в доме должен гореть огонь, три дня без остановки.

— А если погаснет…

— Тогда Карачун заберет тебя. Пришлет своих слуг — медведей-шатунов, что унесут в царство вечного льда и смерти.

— Какие ужасы ты рассказываешь, мама Вета.

— Знаешь, когда живешь так долго, как я — смерть начинаешь почитать за благо.

Наш тихий разговор прервал стук в дверь. Я вздрогнула, как и всякий раз, когда в дверь стучали. Обычно после таких звуков мне надо было идти к Дарену. И сердце заранее начинало колотиться о ребра с такой силой, что казалось — пробьет грудную клетку и свободной пташкой вырвется на волю.

— Я открою.

Мой голос прозвучал надсадно и хрипло. Я не хотела пугать Аксинью, но, кажется, у меня не вышло.

Стук повторился. Дрожащие ладони коснулись ручки двери. Взгляд зацепился за тонкую сеточку морщин, покрытое царапинами дерево, сбитый порожек. Глубокий вдох — и дверь нараспашку, впуская в избу пушистые хлопья снега, что разыгрался не на шутку.

— Ждана?

— А ты кого ждала?

Подружка отодвинула меня в сторону и прошла в дом так свободно, словно была тут хозяйкой. Я облегченно выдохнула и снова улыбнулась.

— Я тут у вас решила на ночь остаться, вы не против?

— Да нет, конечно!

— Вот и хорошо. Чем дальше от Дарена, тем лучше, — пробормотала себе под нос Ждана, но я ее услышала.

— Я…

Но не успела сказать ни слова, как дверь снова отворилась, но в этот раз с размаху стукнувшись о стену. Мой ветхий домишка пошатнулся от удара.

— Все в сборе? — Дарен остановился в дверном проеме и облокотился на стену, даже не думая закрывать дверь. Снег, медленно оседая на полу, таял, оставляя лужицы. Ветер взметнул занавески, сорвал с полена сухоцветы и бросил их мне под ноги. И принес запах Дарена, от которого скрутило внутренности и бросило в дрожь.

— Я собирался в Карачун провести обряд. Сэтморту давно нужна свежая кровь, да и девчонку ты раскормила для меня. Не так ли, милая моя Лиззи?

Он облизнул тонкие губы, и внутри меня снова заворочалась ненависть.

— Но вам повезло. Месяц выдался суровым. Подождем, пожалуй, до следующего праздника. Надеюсь, моя невеста не против?

Он кинул плотоядный взгляд на Аксинью, а я еле подавила в себе порыв подскочить с места и заслонить ее собой. Знала — коли покажу, что волнуюсь — и Дарен наплюет на мороз. Лишь бы сделать мне больно — возьмет Аксинью прямо на снегу под отблесками праздничного костра.

— Ладно… — протянул он, не дождавшись ни испуга моего, ни злости. — Лиззи, ты со мной. Остальные могут и дальше… — и презрительный взгляд упал на полено, — играть с деревяшкой.

И вышел, не дожидаясь меня. Я злить его не стала. Подхватила с лавки шубку, коротко кивнула Ждане и вышла следом.

Глава 13

Тогда

После ночи с Богданом я понесла. Мне не нужно было ни знахарей, ни бабок, чтобы чувствовать, чье семя проросло в моем нутре. Любовью наполнялась каждая клеточка, и мне снова хотелось жить. Жить, несмотря ни на что.

После того ужасного вечера, разделившего жизнь на «до» и «после», я пряталась в избе и не откликалась ни на стук, ни на звук своего имени.

— Вета! Вета, открой!

Богдан долбился в дверь, как и каждое утро, вот уже которую седмицу. И душа моя рвалась к нему… Но голова оставалась холодной. Я не хотела видеть в любимых глазах ни разочарования, ни отвращения. Я знала — такую любить нельзя. А жалость мне была ни к чему.

— Вета, да открой же ты…

Громкие крики сменились отчаянным шепотом. Он проникал в уши сквозь крепкие бревна, бередил сердце и память. И однажды я не выдержала.

— Да что ты ходишь каждый день под окнами, житья не даешь⁈

Я захлебывалась рыданиями, пока дрожащие пальцы открывали дверь. Внутри словно все выстудило, и только сердце, непослушное и глупое, горело тлеющим огоньком.

— Не нужно мне ни жалости твоей, ни сочувствия!

— А любви?

Он аккуратно перехватил мои трясущиеся ладони и, сжав их в своих — больших и теплых — приложил к губам. Васильковые глаза взглянули на меня из-под дрогнувших ресниц, а губы тронула боязливая, осторожная улыбка:

— А любви моей тебе тоже не нужно?

И я, упав на колени прямо там, на пороге, зарыдала еще горше. О своей глупости, о погубленной жизни, о потерянной подруге. Богдан присел рядом, прижав меня сильнее к груди.

— Тише, тише, моя Веточка рябиновая, любушка моя.

— Он… перед всеми… И ты видел… Я же грязная теперь.

— Ты любимая.

Голос его звучал твердо и без капли сомнения. Словно перед ним не