Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз Страница 13

Отец с утра велел сесть на шпагат — ноги в стороны, пятки прижаты к стене, спина прямая. Я сидел, а всё тело болело так сильно, что слёзы сами капали на пол. Отец стоял рядом и считал по‑японски, а я повторял: ичи, ни, сан, си, го… Я сбивался, потому что боль мешала думать. Тогда он начинал громко хлопать — каждый хлопок колотил по затылку, и становилось ещё труднее считать.

— Держи, — говорил он тихо. — Воин терпит. Воин слёзы не льёт.

Я вытирал лицо плечом. Если заплакать, дальше будет только больнее.

Потом мы били по груше. Отец примотал к ней старые газеты, и я бил кулаками, чтобы газеты порвались. Кожа на костяшках лопнула, выступила кровь — красная, как краска из тюбика. Отец дал бинты и сказал: «Замотай сам». Я замотал криво, но замотал.

Когда я совсем выбился из сил и лёг на маты, глядя в потолок, отец принёс розги — тонкие гибкие прутья из сада. Я уже знал, как они свистят перед ударом. Первый раз я вздрогнул и закричал. Второй раз закусил губу и сдержал крик. На третий раз просто сжал зубы и решил: не издам ни звука. Отец отсчитал десять ударов. Потом посадил меня на корточки, руки вперёд, и велел сидеть целый час.

— Думай, — сказал он, — почему ты слабый.

Я сидел и думал. Я слабый, потому что плакал на растяжке. Потому что плохо бил по груше. Потому что неправильно держал палочки за ужином.

Отец хочет, чтобы я стал воином. Сначала мне эта идея нравилась. У воина есть меч, он никого не боится, все его слушаются. Отец говорит: если тренироваться каждый день, я вырасту сильным и смогу защищать то, что мне дорого. Однажды я спросил: «А что мне дорого?» Он не ответил, только погладил меня по голове. Почти ласково, но я не расслаблялся — после ласки всегда что‑нибудь болит.

Мы живём в большом чёрном доме на холме. Отец построил его сам — из стекла и бетона, чтобы никто не подкрался незаметно. В доме много оружия. Я знаю, где лежат пистолеты, где ножи, а где катана. Она самая красивая. Папа по крови японец, и раньше он был якудзой. Я не очень понимаю, кто это, но отец говорит: якудза — это очень круто. Якудза ничего не боятся, они решают всё по‑своему. Когда вырасту, я тоже хочу стать якудзой.

Моя мама — американка. У неё светлые волосы и голубые глаза, прямо как у куклы из магазина. Отец часто называл её «американской шлюхой». Я не знал, что означает это слово, но оно звучало зло, как шипение змеи. Он стоял над ней и рассказывал, какая она плохая: не умеет готовить, не убирает дом, не уважает его традиции. Она плакала. Мне было жалко её, но отец говорил: её слёзы — это притворство, она только делает вид.

Один раз я спросил: «Папа, а почему ты злишься на маму?»

Он сел на колено, взял меня за плечи и сказал спокойно: «Она делает плохие вещи. А плохих людей нужно наказывать, чтобы они исправились».

Я кивнул. Папа всегда прав. Если он говорит, что мама плохая, значит, так и есть. Она заслужила наказание. Я сам видел, как он бил её ремнём или розгами — так же, как меня. Мама кричала, просила прощения, а он не останавливался, пока она не замолкала. Я смотрел из‑за угла и чувствовал: это правильно. Потому что боль — лучший учитель. Она научила меня сдерживать слёзы и терпеть. Она и маму научит.

Я понял: отец всегда прав. Другого не дано.

Вечером мы ужинали. Отец сидел во главе стола, я — слева от него. На столе стояли мисочки с рисом и рыбой, палочки — деревянные, гладкие. Вилками пользоваться нельзя. Отец говорил: «Мужчина ест палочками. Как японец. Как воин». Рис сыпался, рыба падала обратно в миску, пальцы меня не слушались. Отец терпеливо показывал, как правильно держать палочки, как сжимать, как поворачивать запястье. Каждый раз, когда я ошибался, он щипал меня за ухо. И это было просто напоминанием и предостережением. Я быстро научился. Боль, правда, лучший учитель.

— Молодец, — сказал отец, когда я поднёс кусочек рыбы ко рту и не уронил. Это была похвала. Я улыбнулся.

Отец вытер губы салфеткой и вышел в гостиную. Я услышал, как открылся шкаф, потом его шаги обратно. В руках он держал катану. Моё сердце заколотилось. «Подержи», — сказал он и протянул её мне. Мои руки задрожали, деревянная рукоять врезалась в ладони. Катана оказалась такой тяжёлой, что я чуть не выронил — но удержал. Лезвие блестело, пахло кожей и маслом. Внутри расползалось горячее, радостное чувство. «Этим мечом я убиваю врагов, — сказал отец тихо, наклоняясь ко мне. — Скоро ты тоже будешь убивать». Я только кивнул — слов у меня не осталось. Отец забрал катану, улыбнулся и погладил меня по голове.

Казалось, день завершился прекрасно, но мама его испортила!

Она вернулась очень поздно. Хлопнула входная дверь, потом шаги по коридору. Отец положил палочки, они стукнули о стол, и он вышел из кухни. Я остался сидеть, смотрю на дверь и боюсь пошевелиться. Я слышу их голоса — сначала тихие, мамин усталый голос и отцовский жёсткий, как железо. Потом голоса становятся громче. Мама говорит что‑то про «подышать», отец называет её плохим словом. Потом он говорит ещё одно слово — «любовник». Я не знаю, что оно значит, но сразу чувствую: оно очень страшное, потому что после него мама заплакала.

— Ты опозорила меня перед людьми, — доносится до меня голос отца. — Ты опозорила моего сына.

Всхлипы мамы. Потом тишина. Такая тишина бывает перед смертью. Я замираю и едва дышу.

Отец возвращается на кухню. Он смотрит на меня — лицо его спокойное, словно перед тренировкой. Он говорит по‑японски: «Нокс, кой». Иди сюда. Я встаю, оставив палочки на столе, и иду за ним.

В гостиной мама стоит на коленях. От неё пахнет страхом — я знаю этот запах, он появляется перед тем, как отец начинает бить. Отец пахнет потом и табаком. И ещё откуда‑то тянет железом, как из старого ржавого крана. В руках отца моя любимая катана. В тусклом свете лампы лезвие светится как волшебное. Мама поднимает голову, видит катану и застывает. Её глаза становятся круглыми и белыми по краям