Синдром отмены - Виктория Сталь Страница 12

Новые шрамы поверх старых. Карта насилия, вырезанная на коже. Перекошенная челюсть, кость срослась неправильно, нижняя губа теперь чуть отвисала, из-за чего лицо казалось вечно искривлённым в гримасе. И глаза. Тёмные. Глубоко посаженные. С расширенными зрачками, следствие «пыли», которая ещё не до конца вышла из организма.

Он помнил, как получил каждую отметину. Каждый шрам. Каждый ожог.

Вот этот, от ножа, на левом плече. Вторая неделя в яме. Против него выпустили двоих. Один отвлёк, второй ударил. Он убил обоих, но шрам остался.

Вот эти, от электрического ошейника. Четыре полосы вокруг шеи. Его били током каждую неделю, когда охране становилось скучно. Просто так. Без причины. Чтобы знал своё место.

Вот эти, от собачьих зубов. Свору спустили на него в первый месяц. Он убил трёх псов голыми руками, но четвёртый успел вцепиться в бок. Шрам был рваным, неровным. Мика сказал, повезло, что не задели внутренности.

А вот это...

Он поднял руку. Пальцы коснулись челюсти. Перекошенной. Неправильно сросшейся.

Это было давно. Ещё до ямы. Ещё в тренировочном лагере, где его делали цербером.

_____

Десять лет назад. Тренировочный лагерь. Вторая неделя обучения.

Ему было восемнадцать. Может, меньше. Он не помнил точно, даты и цифры не имели значения. Имело значение только то, что он был самым молодым в группе. И самым слабым. Так сказал инструктор.

Инструктора звали Шрам. У него и правда был шрам, длинный, через всё лицо, от виска до подбородка. Говорили, его оставил один из первых церберов, которого Шрам тренировал лично. Говорили, тот цербер потом умер, Шрам убил его сам, когда понял, что пёс вышел из-под контроля.

Шрам не любил слабых. Он считал, что слабость нужно выбивать. Буквально. Кулаками. Дубинкой. Чем угодно.

Герман стоял в центре тренировочного круга. Вокруг него пятеро других рекрутов. Все старше. Все крупнее. Все смотрели на него с голодным интересом, как смотрят на жертву.

— Сегодня у нас особый урок, — сказал Шрам. Он расхаживал по краю круга, поигрывая дубинкой. — Вы все думаете, что вы будущие церберы. Элита. Оружие. Но вы просто мясо. Слабое, трусливое мясо. Особенно ты.

Он остановился перед Германом.

— Ты самый слабый. Самый мелкий. Самый бесполезный. Ты не годишься для этой программы. Ты должен умереть здесь, в этом круге. Чтобы остальные поняли: слабость не выживает.

Герман смотрел прямо перед собой. Не в глаза инструктору, в стену. Так учили. Не показывать страх. Не показывать эмоции. Быть камнем.

— Смотри на меня, — сказал Шрам.

Герман не двинулся.

— Я сказал: смотри на меня!

Удар. Дубинка врезалась в челюсть. Германа отбросило на пол. Перед глазами вспыхнули искры. Рот наполнился кровью. Он попытался встать, и не смог. Мир плыл.

— Вот так, — сказал Шрам. — Вот что бывает со слабыми. Их бьют. Они падают. И больше не встают.

Герман встал.

Медленно. С трудом. Опираясь на дрожащие руки. Челюсть болела так, что из глаз текли слёзы. Но он встал. И снова посмотрел в стену, прямо перед собой.

Шрам замолчал. Подошёл ближе. Схватил его за подбородок, сильно, до новой боли. Повернул лицо к себе.

— Упрямый, — сказал он. — Это хорошо. Упрямые живут дольше. Но упрямство нужно выбивать. Потому что упрямый цербер, это непослушный цербер. А непослушных церберов мы убиваем.

Он размахнулся и ударил снова. В то же место. В челюсть.

Хруст. Боль. Темнота.

Герман очнулся через два дня в лазарете. Челюсть была сломана в двух местах. Ему наложили шину, грубую, металлическую. Сказали: срастётся. Но он уже знал, что неправильно. Что кость встанет криво. Что лицо больше никогда не будет прежним.

Шрам пришёл к нему на третий день. Сел на край койки. Посмотрел на распухшее лицо.

— Ты выжил. Это хорошо. Значит, ты не совсем бесполезен. Но запомни: каждый раз, когда ты посмотришь в зеркало, ты будешь видеть этот шрам. И ты будешь помнить: ты вещь. Ты оружие. Ты цербер. И ты принадлежишь нам.

Он ушёл. А Герман остался лежать, глядя в потолок, и повторять про себя эти слова. Как мантру. Как приказ.

Ты вещь. Ты оружие. Ты цербер.

Он повторял это годами. Пока не встретил Элю.

_____

Герман смотрел в зеркало. Пальцы всё ещё касались челюсти, того самого места, куда ударил Шрам десять лет назад.

Ты вещь. Ты оружие. Ты цербер.

Нет. Больше нет.

Он не знал, когда это изменилось. Может, в тот день, когда Эля впервые коснулась его лица без страха.

_____

Флешбек. Полгода назад. Дом Романовых. Библиотека.

Эля пришла к нему сама. Она делала это уже не в первый раз, находила предлоги, чтобы спуститься в подвал, где держали цербера. В этот раз предлогом была книга. Какая-то старая энциклопедия, которую она якобы искала.

Герман стоял в углу, как всегда. В наморднике. В цепях. Охрана ушла. Эти минуты были украденными. Опасными. Драгоценными.

— Ты снова здесь, — сказал он. Голос через намордник звучал глухо, механически.

— Я принесла тебе книгу, — она протянула ему энциклопедию. — Тут про собак. Про церберов. Я подумала, тебе будет интересно.

— Я не умею читать.

Она замерла. Книга повисла в воздухе.

— Совсем?

— Нас не учили. Церберу не нужны книги. Церберу нужны приказы.

Эля медленно опустила руку. Посмотрела на него, на его лицо, скрытое намордником. На глаза, единственное, что было видно.

— Я научу тебя, — сказала она. — Если хочешь.

Герман долго молчал. Потом:

— Зачем тебе это? Я цербер. Я оружие. Я не человек.

— Ты человек, — сказала она тихо. — Ты просто забыл.

Она подошла ближе. Протянула руку. Коснулась его лица, там, где металл намордника переходил в кожу. Её пальцы были тёплыми. Мягкими. Они не дрожали.

Герман замер. Его никто не касался так. Никогда. Прикосновения в его жизни были только ударами. Только болью. Только наказанием.

А это было другое. Он не знал слова для этого.

— Ты не боишься меня, — сказал он.

— Нет.

— Почему?

Она улыбнулась, грустно, но искренне.

— Потому что ты не зверь. Ты человек, которого заставили им быть. И этот человек заслуживает, чтобы его касались. Без боли. Без страха.

Она убрала руку. Но тепло осталось. Он чувствовал его ещё долго после того, как она ушла. Он трогал это место на лице, там, где были