Не мой формат - Кира Северина Страница 11

— Восемь минут сорок! — объявил он. — Пока — лучшее время дня!

Зрители за ограждением аплодировали.

Я щурилась на свет и пыталась вспомнить, как дышать ровно, а не так, будто меня держал двухметровый кошмар.

Хотя держал меня не кошмар. С кошмаром было бы проще.

Снежана с Гариком вышли следующими — она с разводами туши и лицом женщины, которая больше никогда. Кто-то так и не вышел: я слышала, как Алина вполголоса передавала по гарнитуре, что «двое снялись, ещё одну пару увозим, девушке плохо». Двенадцать стремительно превращалось в деcять.

А Макс стоял рядом, отряхивая с плеча искусственную паутину, и упорно на меня не смотрел. Что, учитывая, как несколько минут назад он смотрел на мой рот в темноте, было почти оскорбительно.

— Эй, — сказала я тихо, пока нас не утащили в исповедальню рассказывать о пережитом. — Там, внутри. Это была…

— Не говори «картинка», — перебил он, всё ещё глядя в сторону. — Хоть раз. Не говори «картинка».

Я закрыла рот.

Потому что я как раз собиралась сказать «картинка». Это было единственное безопасное слово, которое у меня оставалось.

А он только чтозабрал у меня и его.

От автора:

Дорогие мои, добро пожаловать в наш аквариум!

Целых семь глав вы слушали только Нику — но у нас, на минуточку, презумпция невиновности. Поэтому следующая глава — от лица Макса. Да-да, того самого «обаяния без задней мысли». Сейчас он изложит, как всё было «на самом деле», и предупреждаю честно: скромности в этом мужчине примерно как воды в пустыне.

Пристегнитесь. Слово предоставляется защите.

Ваша Кира

Глава 8 [Максим]: По другую сторону вала

[Максим]

Меня зовут Максим. И до этого дурацкого шоу я ненавидел ровно одного человека на свете — осознанно, прицельно и почти с удовольствием.

Веронику Соболеву.

Так что, пока она там, по свою сторону подушечного вала, мучается журналистской совестью, я расскажу, как всё было на самом деле. С моей стороны. Без скрипок и без её любимого слова «картинка».

* * *

На шоу меня привёл не «алгоритм любви».

На шоу меня привёл Костя — мой агент, человек с телефоном вместо лица и таблицей вместо души.

— Тебе надо, чтобы страна снова тебя полюбила, — заявил он, расхаживая по моей кухне, как тренер по раздевалке после слитого матча.

— Страна меня любит, — сказал я. — Просто временно отвлеклась.

— Страна тебяхоронит. Два контракта уже соскочили. Спонсоры читают газеты, а газеты пишут, что ты… скажем мягко, не подарок.

— И что ты предлагаешь? Извиниться?

— Хуже. — Костя ухмыльнулся. — Влюбиться. На камеру. Страна обожает три вещи: щенков, парады и мужика, который теряет голову. Один сезон романтического шоу — и полстраны забудет ту историю.

Я бы послал и его, и шоу.

Деньги мне не нужны: бизнес после футбола я сколотил так, что могу не улыбаться никому до конца жизни. Но было одно «но», из-за которого я сказал «да».

Я не люблю проигрывать. А по очкам я тогда проигрывал — и не сопернику, а версии себя, которую слепили чужими руками. Бойко, в один голос, и громче всех — одна едкая колонка с подписью «В. Соболева».

Так что план у меня был простой: прийти, ослепить камеры, забрать назад своё имя и уйти, не вспотев. Нравиться я умею. Это, в отличие от мнения Соболевой, во мне работает безотказно.

Знал бы я, кого мне выдаст «алгоритм», — забрал бы заявление и ушёл через окно.

* * *

Её лицо я знал наизусть. И — внимание — не из интернета.

В интернете её не было. Подпись есть, фотографий ноль — будто человек принципиально живёт без отражения.

Меня это, признаюсь, добивало отдельно: баба разносит меня на всю страну, а сама в тени, неуязвимая, без лица.

Поэтому я сделал то, что делают мужчины с деньгами и задетым самолюбием. Попросил своего человека еёпробить. Нормально, с папкой.

Через неделю на столе у меня лежало досье. Имя, биография, привычки, маршрут до редакции и — наконец — фотография.

Я смотрел на это лицо долго. Запомнил каждую чёрточку. И возненавидел его авансом, со вкусом, в подробностях — потому что это было лицо человека, который между чашкой кофе и дедлайном походя написал, что внутри меняпусто.

Ей я потом, на шоу, сказал только половину: что в сети её нет, что искал. Про папку умолчал. Незачем женщине знать, как глубоко ты копал, — это даёт ей очки, а я и так был в минусе.

Так что когда на распределении я увидел её живьём, в ряду напротив, — я неудивился внешности.

Я узнал. Мгновенно.

Но одного моя папка не предусмотрела: в жизни Соболева оказаласьхуже.

То естьлучше — и это было хуже. Фотография ей льстила через занижение.

Живьём она была заметно красивее снимка, а вдобавок — вот что взбесило меня по-настоящему — обаятельной.

Не глянцевым, отполированным обаянием Снежаны, а тем, опасным сортом: когда человек даже не пытается тебе понравиться, а ты всё равно ловишь себя на том, что смотришь.

И смотришь.

И не можешь перестать...

Я смотрел. И ненавидел себя за каждую секунду.

А потом «алгоритм» поставил нас в пару.

И я, клянусь, был готов задушить продюсеров их же кабелями.

Из всех женщин здесь судьба вручила мне ту единственную, которую я уже год мечтал встретить в тёмном переулке. Чтобы высказать всё. Глядя в это самое лицо.

Тёмный переулок мне, кстати, потом устроят. С электрошокером. Но об этом позже.

* * *

Дальше — коротко. Не потому что нечего сказать, а потому что вспоминать собственное размягчение мужчине неприятно.

Первая ночь. Одна кровать, её баррикада из подушек, приказ не лезть. Отлично, думаю, не больно-то и хотелось. Лежу, не сплю, злюсь: на продюсеров, на «алгоритм», на эту язву за валом, которая дышит так спокойно, будто не она год назадвырезала из меня человека двумя абзацами.

Утром я отдал ей нормальный круассан, а подгоревший взял себе. Не спрашивайте зачем — рука сама. Потом полдня себя за это презирал: мужик, который подкармливает врага лучшим куском, заслуживает, чтобы враг ему это припомнил.

Испытание «как познакомились» я отыграл со злости. Взял её же колонку и ткнул в неё — сказал в камеру, что не мог перестать о ней думать. Чистая правда, между прочим. Думал. Мечтал высказать в