Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь - Лина Мак Страница 10

вырываюсь из его захвата и резко сажусь на кровати.

Царёв тоже приподнимается, опираясь на локоть. В полумраке его глаза блестят, а на

губах играет та самая раздражающая ухмылка. В свитере и штанах. Но всё такой же

здоровый, зараза!

— Ну и злюка же ты, крошка‑матрёшка, — тянет он. — А ведь я, между прочим, рисковал

жизнью — и всё по твоей вине.

— Я сейчас твою жизнь быстренько упрощу! — я не могу сдержать сарказма.

Подскакиваю с кровати и подхожу к шкафу, который заметила ещё до того, как меня

вырубило. Но я так и не нашла в себе силы открыть его. И очень даже зря! В нём

оказалось несколько одеял, подушка и даже постельное бельё!

Выкидываю всё из шкафа на пол — и через пару минут уже готово спальное место.

— Это сейчас что будет? — спрашивает Царёв, тяжело вздыхая и уже садясь на кровати.

— Спать собираюсь, чтобы твою царскую задницу не морозить своей лягушачьей шкуркой! —

шиплю в ответ и забираюсь под холодное одеяло.

— Ну что же ты такая сложная, а вроде маленькая, — и снова этот тяжёлый вздох.

— Тебе бы заткнуться, Царёв! А то я сейчас тебя вырублю, сгребу всё твоё добро и

укачу в закат! — огрызаюсь ему из‑под своего одеяла.

— Хотела бы — давно уже укатила, — хмыкает он, а потом в одно движение поднимается на

ноги и начинает раздеваться.

Мне бы отвернуться, смутиться, не смотреть. Я же девочка! Должна быть приличной,

воспитанной! Вы мне главное не наливайте — и будет вам счастье! Но нет же!

А этот Царёв будто специально начинает демонстративно медленно стягивать свитер,

футболку, бряцает бляшкой ремня, расстёгивает пуговицу и вжикает молнией. Штаны сами

падают на пол, а я почему‑то слишком громко сглатываю, смотря на ЭТО в трусах.

Широкие плечи, рельефные мышцы, несколько белых полосок шрамов и действительно

мощные, красивые ноги!

— Нравится? — Царёв будто специально смотрит мне в глаза и довольно усмехается.

— Ага, — киваю я. — А ещё я теперь понимаю, что в штанах у тебя точно был спрятан

пистоле или что‑то подобное.

— Поподробнее, — тянет Царёв и хмурит бровки.

Ой, Таня, заткнись! Ну жизнь тебя учит‑учит, а ты всё туда же!

— Штаны снял — и пукалка сдулась, — хмыкаю я. — Или это от холода он сморщился,

бедолага?

Царёв замолкает. Смотрит на меня несколько секунд, а я уже соображаю, в какую сторону

будет быстрее дать дёру: в дверь или окно!

Но вместо ожидаемого Царёв разражается смехом. А я… снова подвисаю, смотря на то, как

этот мужик выглядит в обычных трусах!

— Крошка‑матрёшка, тебе не говорили, что твой язык до добра не доведёт? — он

спрашивает всё тем же смеющимся голосом.

— А тебе не говорили, что слишком самоуверенным быть вредно для здоровья? — вопросом

на вопрос отвечаю я.

— Забавная, — улыбается он. — Оставлю я тебя, пожалуй, себе.

— Ты рискуешь не открыть глаза утром! — снова злюсь.

Но вместо ответа Царёв ложится на кровать и закидывает руки за голову, довольно

потягиваясь.

«Не смотри на него, Таня!»

И чтобы мой мозг не спорил с моим телом, я отворачиваюсь к стене.

— Может, всё же передумаешь, крошка‑матрёшка? — довольно спрашивает Царёв, а я молчу,

даже рукой накрываю свой рот, чтобы не отвечать. — Кровать большая. А я согрею тебя.

— Царёв, спи! — бурчу я. — Утром я уеду, чтобы не раздражать твою царскую натуру. И

не нервируй меня тоже!

— Как скажешь, — его голос звучит сонно, но с какими‑то странными нотками.

Через несколько минут его дыхание становится ровным. Он уснул. А я лежу,

прислушиваясь к шуму ветра за окном, и думаю: «Вот не сказочная ты героиня, Таня!

Тебе только громко плакать или метко бить! Но как же угораздило меня из одной

задницы влипнуть в другую?»

С такими мыслями я даже не сразу понимаю, что снова засыпаю. И вроде даже согрелась.

Вот только утром я открываю глаза и понимаю, что лежу на кровати под двумя одеялами.

Резко сажусь и дышу, как загнанная лань!

— Вот же зараза такая! Когда только успел?

Вылезаю из тёплой кровати и уже готова идти и ругаться, но нос улавливает

божественный запах каши и… оладушков?!

Спускаюсь со второго этажа и застаю Царёва возле плиты. Он ловко снимает пышные

оладушки, на краю стоит кастрюлька, из которой идёт пар, а на столе уже стоят две

кружки с чаем.

— Предлагаю сначала поесть, а потом уже я буду готов послушать все твои претензии, —

довольно произносит Царёв, стоя ко мне вполоборота.

— И кто сказал, что сейчас будут претензии? — спрашиваю и сглатываю вязкую слюну, а

на весь дом разносится совсем неприличное урчание живота.

— По твоему убийственному взгляду чую, — хмыкает он. — Хотя нужно сказать, проверку

ты прошла, крошка‑матрёшка.

— Проверку? — опешившая, я окончательно замираю, так и не спустившись с последней

ступеньки.

— Ну да, — пожимает плечами Царёв и поворачивается ко мне, являя наглую улыбку. — В

трусы не полезла. Член не трогала. Даже из‑под одеяла не выбралась, когда я снова

решил проверить точно ли определил твою двоечку.

— Ах ты, медведина ненасытный! — взвизгиваю я и осматриваюсь, чтобы найти, что

запустить в эту наглую рожу. — Я тебе покажу сейчас и двоечку! И член в трусах!

— Уймись, буйная! — хохочет он снова. Весело ему, заразе! — Ты всё равно не в моём

вкусе. Слишком мелкая, тощая. Да и… вообще, — он ещё и ложкой, которой только что

тесто накладывал в сковороду, обводит меня и кривит губы, будто и правда я для него

не меньше букашки. — У тебя же даже подержаться не за что.

И так это звучит, что я не сразу соображаю, что стою и не дышу. В своей жизни я

слышала многое. И всё это было приправлено самыми разными эмоциями от самых разных

людей. Но сейчас… отчего‑то в груди всё леденеет, будто туда только что жахнули из

пушки — только вместо ядра огромный снежок прилетел в голову.

— А, — киваю я, стараясь выдавить из себя улыбку. — Тогда всё хорошо. От завтрака,

пожалуй, откажусь. Не буду больше занимать твой дом. Как говорится, спасибо вашему