Магический очаг, Донат и я - Ингрида Пюли

Магический очаг, Донат и я

Глава 1

— Жрать желаю! — мурлыкал стервец мне под ухо. Во сне.

В моём или его, не разобрать, но сейчас начёт усами щёку щекотать.

Но я ошиблась.

Иной звон разрывает утреннюю тишину — противный, назойливый, похожий на атаку разъярённых фей.

Я ещё не открывала глаз, но рука уже шарила под подушкой. Сачок на месте

За три года службы в «ГорМагКоме» я научилась ловить будильник с закрытыми глазами. Почти.

Будильник-светляк выскочил из своего футляра на тумбочке и принялся носиться по комнате, оставляя за собой шлейф искристой пыльцы. Трещит так, что закладывает уши.

— Да заткнись ты, — донесся с подоконника сиплый, самодовольный голос.

Я сделала выпад. Сачок рассёк воздух мимо цели.

Светляк нырнул под кровать и залился новой серией трелей.

— Помог бы, Донат, — сказала я, вставая на четвереньки и заглядывая в темноту под кроватью.

Моего кота, трёхлетку, сиамского красавца звали Донатом.

Я в честь пончика назвала, обожаю я их, есть слабость. И за фигурой незамужней девице следить надо, поэтому чтобы не думать много о сладостях и складках, что они оставляют на боках, я назвала кота так.

Зоомагическое сообщество, его представитель в питомнике сиамских красавцев, не возражал. Сам котёнок тоже.

А теперь моду взял — чуть что попрекать.

— Я хищник, а не сачконосец, — отвеил кот с подоконника. Отсюда, с моей позы в виде буквы Зю было слышно, как он демонстративно вылизывал лапу. — И вообще, жрать хочу.

Ответить не успела.

Светляк вылетел из-под кровати и устремился к люстре.

Я вскинула сачок — резко, почти отчаянно — и чуть не снесла торшер с засохшим кактусом.

Торшер качнулся. Кактус, подарок бывшего, не подавал признаков жизни уже полтора года, так что ему всё равно.

Сачок захлопнулся с противным чавкающим звуком.

Есть!

Светляк жалобно попискивал в сетке, после чего затих и начал ровно, умиротворённо светиться.

Будильник был конфискован. Треск прекратился. Наступившая тишина казалась неестественной.

— Четыре утра, — сообщил Донат, спрыгивая с подоконника и подходя к тумбочке. Он щурил пронзительные голубые глаза на циферблат. — Ты в курсе, что нормальные люди спят в четыре?

— Нормальные люди не работают в отделе магических протечек, — вздыхаю я, выпуская светляка из сачка.

Тот, сытый победой, уполз обратно в футляр.

— Им не нужно к восьми на перекличку аварийных нарядов.

— Нормальные хозяйки не работают там, где что-то течёт, — философски изрёк кот и запрыгнул в мою тёплую постель.

Донат ненавидел воду.

Даже когда пил её, делал это с таким брезгливым выражением на морде, что не подходи. И разговоров не заводи.

Я поплелась на кухню. Донат уже тут как тут, семенил следом, требовательно постукивая когтями по линолеуму.

Чайник я включила без магии — электричество надёжнее.

Пока вода грелась, засыпала в кружку обычную заварку.

Моя сослуживица Маришка, крашеная блондинка старше меня на пять лет, пьёт какой-то эльфийский настой из серебряной посуды, но я человек простой. Работящий.

Чайник щёлкнул. Я залила кипяток и жду.

Чай изменил цвет. Сначала был тёмно-коричневым — ну, утро как утро. Потом стал светлее, с рыжеватым отливом. Я сделала глоток.

Тревожный вкус.

С ноткой усталости и где-то на пятом глотке — кисловатое предчувствие.

Чай всегда честнее меня. Он знал моё настроение и прогноз на рабочий вторник лучше, чем я сама.

— Плохой чай, — констатировал Донат, сидя на краю стола и глядя в мою кружку. И вид у него такой: разве чай бывает хороший, это же тебе не сосиска! — У тебя опять лицо как у магической протёкшей трубы.

— Спасибо, друг, подбодрил.

Он продолжил вылизывать усы, игнорируя моё это «друг».

Доната я купила у заводчицы магических зверей, с паспортом, как полагается, с правами, присущими магическим зверям.

Обращаться уважительно, без нужды медицинской и согласия котейки не кастрировать.

В паспорте его значилось: магический кот, сиамской наружности, привит по возрасту, рождён от рода Голублазых Злыдней.

Ему точно подошло! Злыдень из него ещё тот! Другом он меня не считал все три года. Разве что коллегой и соседкой по жилплощади — съёмной двушке,

— Я жрать хочу, между прочим.

Я кинула ему в миску кусочек сыра. Он посмотрел на меня с таким видом, будто я подала ему отвар из крысиных хвостов, но съел вместе с кормом, что прописал ветеринар.

Злыдни — они животом все маются. Но в том не признаются.

Ровно через сорок минут я уже стояла у входной двери, перекинув через плечо рабочую сумку — с виду обычный рюкзак, но на самом деле внутри он размерами с небольшую кладовку.

Донат перед выходом потёрся о мои ноги, но провожать отказался принципиально. Впрочем, как всегда.

Мол, примета плохая.

— Лягушки, — напомнил он, когда я уже взялась за ручку двери. — Не забудь проверить.

Улица встретила меня весенней сыростью.

В нашем районе на окраине столицы, почти в пригороде, своя погода — общее заклинание «Комфорт» здесь не работает уже лет пять, бюджет урезали.

Поэтому я вышла и первым делом задрала голову к небу, поворачиваясь на юго-восток. Пятая линия. Вроде чисто.

Вторым делом я прошла два квартала до перекрёстка, где стояла местная достопримечательность — уличный голем.

Раньше он работал в городской канализации, но бедолагу списали за ненадобностью и по причине устаревшей модификации.

Теперь он просто стоял, огромный, из серого камня и ржавых шарниров, и равнодушно смотрел протёкшими глазами-линзами в пустоту.

Будто скульптура. Памятник проржавевшему прошлому.

Я достала из сумки старую шестерёнку — ещё с прошлой аварии, КПД уже никакой — и положила ему в раскрытую ладонь.

Голем заморгал.

Шестерёнка провалилась куда-то внутрь его механической утробы, и по туловищу прошла лёгкая дрожь. Голем наклонил голову.

Признал, значит. Поздоровался.

— Доброе утро, Гоша, — говорю я и прохожу мимо.

Он провожает меня тихим скрежетом, который у големов считается аналогом «спасибо».

«ГорМагКом» — серое здание в три этажа, похожее на гараж, если бы гараж украсили лепниной в виде гидрантов и труб.

Я прошла через вертушку, которая проверяет магический допуск, и поднялась на второй этаж, в отдел по устранению магических протечек.

В вестибюле за стеклянной перегородкой сидела Маришка.

Ей двадцать девять, но выглядела на двадцать три.

Она была в новой форме — с серебряными