Can’t Stop Won’t Stop: история хип-хоп-поколения - Джефф Чанг Страница 2

детей они отнесли к «героям». Воспитанные одухотворенными родителями, «герои» должны были вернуть Америку в «высокую» эру. Между ними были «странники», поколение настоящего, описанное авторами как «развивающееся». Самонадеянной теории Хоу и Штраусса не хватало обоснованности, но ее компенсировала публикация в нужное время – когда в медиа распространился термин «поколение Х», заимствованный из одноименного романа Дугласа Коупленда, который, кажется, специально для бумеров раскрыл загадочную сущность нового поколения.

Книгу Хоу и Штраусса продвигали как взгляд в будущее. Авторы утверждали: исторические циклы – лишь производная от циклов поколенческих, что дает возможность предсказывать будущее. Безусловно, история циклична. Однако поколения – вымысел, к которому прибегают стороны в более масштабной борьбе за власть.

Истории о разнице поколений стары как мир. Обычно новое поколение формируется и определяется предшествующим; этот рассказ выражает шок и ярость, которые сопровождают два главных откровения: «Господи, я старею» и «Да кто, черт возьми, эти дети?».

Кажется, бумерам трудно представить своих потомков. Именно бумеру принадлежит удручающая формула конца истории[3]. В сравнении всё, что будет после, представляется упадком, упрощением и разложением.

До недавнего времени наше поколение в основном определяли при помощи приставки пост-. Нас относили к эре постгражданских прав[4], к постмодерну, постструктурализму, постфеминизму, постчерным, постдуховности. Мы – дети с постера, рекламирующего пост-, объедки вчерашнего праздника, оставшиеся на грязной кухне. Мы были эхом беби-бума (беби-бум-нарциссы, отзовитесь). Мы были «поколением Х». Сейчас говорят даже о «поколении Y». А почему? Возможно, потому что Y следует за X.

К середине 1990-х многие молодые авторы, которых тошнило от писанины Хоу и Штраусса и их единомышленников, стали именовать себя хип-хоп-поколением. Узкое определение предложил Бакари Китвана в важной книге 2002 года Поколение хип-хопа: черная молодежь и кризис в афроамериканской культуре (The Hip-Hop Generation: Young Blacks and The Crisis in African American Culture). Он отнес к этому поколению афроамериканцев, рожденных между 1965 и 1984 годами – в период, начавшийся с принятия Закона о гражданских правах и убийства Малкольма Икса и закончившийся эпохой Рейгана / Буша-старшего, когда хип-хоп приобрел всемирную популярность.

Китвана акцентировал внимание на последствиях разрыва между чернокожими, которые выросли во времена борьбы за гражданские права и движения «Черная сила», и теми, кто вырос с хип-хопом. Его идея проста: невозможно вести плодотворную дискуссию о преодолении расового неравенства без осознания произошедших перемен.

Дьявол, как водится, в деталях. Предложенное определение хип-хоп-поколения оставляет за бортом пионеров этой культуры вроде Кула Герка или Африки Бамбаатаа только потому, что они слишком рано появились на свет, и исключает тех, кто заявлял о правах людей и менял хип-хоп-культуру, но не был при этом чернокожим или родился за пределами Америки. Вопрос, с какого именно момента вести отсчет хип-хоп-поколения и кто в него входит, остается, соответственно, открытым.

На мой взгляд, идея хип-хоп-поколения объединяет время и расу, место и поликультурализм, страстные биты и гибридность. Она описывает переход от политики к культуре, процесс распада и последующей перестройки. Она запечатлевает коллективные надежды и кошмары, амбиции и неудачи тех, кого в ином случае описывали бы как «пост-что-то».

Так когда же, спросите вы, возникло хип-хоп-поколение? После диджея Кула Герка и Африки Бамбаатаа. Кто в него входит? Все, кто в теме. Когда оно заканчивается? Когда следующее поколение скажет нам, что оно закончилось.

Это невымышленная история вымысла – история, немного тайн и совершенно точно никаких предсказаний. Это всего лишь одна из версий, наложение историй – подарок от тех, кто освещал путь и вдохновлял, а все ее недочеты – мои собственные.

Мы услышим еще множество версий. Пусть все они существуют.

Джефф Чанг

Бруклин и Беркли

Январь 1998 – март 2004

«Леди и джентльмены, вот и оно». © Matt Daly/Code Red/911 Pictures

Луп 1

Вавилон в огне: 1968–1977

И если я не получу то, что желаю,

То спалю все космолеты.

– Грегори Айзекс

(1) Некрополь.

Бронкс и политика заброшенности

Когда ты приходишь на бейсбольную площадку, ты оказываешься в месте, где царят ложь и обман… На бейсбольной площадке нет правды. За исключением игры.

– Барри Бондс

Это был не лучший вечер для игры в бейсбол в Южном Бронксе: северный ветер, зловещее новолуние.

В 1977 году стадион «Янки-стэдиум» во время второй игры Мировой серии собрал самое большое количество зрителей за тот год. «Нью-Йорк Янкиз» играли против «Лос-Анджелес Доджерс»: Восточное побережье против Западного.

«Янкиз» были лучшей командой, какую только можно купить. Когда Главная лига бейсбола открыла трансферное окно перед началом сезона 1977 года, владелец «Янкиз» Джордж Стайнбреннер достал чековую книжку и заплатил три миллиона долларов за переход в команду своей будущей главной звезды – отбивающего Реджи Джексона, чей отец когда-то играл в Негритянской лиге и получал всего семь долларов за игру. Лишь спустя девять лет, после того как Джеки Робинсон стал первым афроамериканцем, играющим в Главной лиге, «Янкиз» впервые подписали контракт с чернокожим игроком, притом Джексон стал их самым дорогим приобретением.

Менеджер Билли Мартин впал в ярость. Он был против контракта с Джексоном и даже отказался присутствовать на пресс-конференции, на которой Джексон предстал в полосатой форме[5]. С началом сезона он холодно встретил нового игрока, иногда специально сажал его на скамейку запасных. Когда он был не в духе, то называл Джексона мальчишкой.

Не лучше обстояли дела у Джексона и с новыми товарищами по команде. Некоторых возмущала его зарплата, хотя и у белых игроков, например Джеймса «Кэтфиша» Хантера, тоже были миллионные контракты. Они считали Джексона, разъезжавшего на роллс-ройсе «корнише», купленном ему Стайнбреннером, с блондинками, чересчур гламурным. Но по-настоящему их взбесило его высокомерие. В одной из статей Джексон нелестно высказался в адрес капитана Турмана Мансона, заявив: «В этой команде всё держится на мне. Мне приходится за всем следить, чтобы всё работало. Я – то самое связующее звено». Возможно, он не хотел, чтобы это так прозвучало, а может быть, он просто сказал правду. Как бы то ни было, товарищи по команде перестали с ним разговаривать.

Во время июньской игры против «Ред Сокс» ситуация достигла точки кипения. Джексон пропустил флайбол на правом поле, и Мартин гневно выдернул его с поля. Джексон сердито поплелся к скамейке.

– Что я сделал? – спросил он Мартина.

– Что ты сделал? – рявкнул Мартин. – Ты знаешь, что ты, черт возьми, сделал.

– Я там не прохлаждался, Билли, – запротестовал Джексон. – Что бы я ни сделал, ты вечно мной недоволен. Ты никогда не хотел, чтобы я был в этой команде. Ты и сейчас не хочешь, чтобы я тут был. Признай это!

– Я сейчас тебе жопу надеру! – заорал Мартин.

Джексон вышел из себя:

– Ты это кому, мать твою, сказал, старик? [1]

Тренеры «Янкиз» привстали, чтобы не дать Мартину ударить Джексона перед телевизионными камерами.

Вечером в своем номере отеля Джексон в слезах стоял перед небольшой группой новостных репортеров. «От того, как со мной обращаются в этой команде, хочется плакать. „Полосатые Янкиз“ – это Рут и Гериг, Ди Маджио и Мэнтл, я же для них просто ниггер, – жаловался он. – Но я не прислуга» [2].

Прошло тридцать сезонов, прежде чем Джеки Робинсон, сыграв один бейсбольный матч на стадионе «Эббетс Филд» в синих цветах «Доджерс», изменил принятые в американском обществе правила. Послевоенный отказ от расовой сегрегации начался с поворотного для культуры момента, когда Робинсон вышел на поле со скамейки игроков, которая ранее предназначалась исключительно для белых.

После завершения бейсбольной карьеры Робинсон направил весь свой спортивный пыл в политику. Наступили 1960-е, «Доджерс» переехали из Бруклина в Лос-Анджелес, а «Эббетс Филд» был снесен, и на его месте начали строить бетонно-кирпичные коробки кварталов социального жилья, названных в честь Джеки. Американская политика стремилась догнать