Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива Страница 46

Я оставалась дома, за решеткой; собаки и телохранители прислушивались к малейшим шорохам в зарослях бугенвиллеи. Некоторое время моя мать ездила на студию без меня. Каждое расставание могло стать последним, а возвращаясь, она облегченно вздыхала, что я еще на месте. По вечерам она рассказывала мне, как идет подготовка костюмов. Сколько я ни надеялась, она так и не привезла мне «яичный салат на белом хлебе».

– Знаешь, что мы сегодня делали? Решили одеть героиню во фрак! Но на сей раз во все белое. Отличная идея, правда? Даже цилиндр – и тот белый.

Я спросила:

– Как в «Голубом ангеле»?

– Нет, нет. Гораздо элегантнее… Единственное, что мне не очень нравится, – это лацканы – белое на белом… теряется рядом с манишкой.

Я рискнула:

– Может, можно как-то сделать, чтобы они блестели?

Мать замерла – она переодевала туфли, – посмотрела на меня, и так началось наше сотрудничество! Этим отношениям было суждено просуществовать весь оставшийся период ее профессиональной жизни. Возможно, в этом единственном плане мы действовали как соратники – почти наравне.

Так вот, тогда она просто уставилась на меня:

– Что ты сказала?

Решив, что, наверное, я переступила запретную грань, я оробела.

– Повтори! – приказала она.

– Ну, Мутти… я просто подумала… если ты говоришь, что белые лацканы на фоне белой рубашки будут теряться при съемке, можно посыпать лацканы блестками… может быть…

Последние слова прошелестели еле слышно. У меня пересохло в горле.

– Именно! Фальшивые бриллианты! Поди сюда! – Она схватила телефон, набрала номер. – Трэвис! Ребенок знает! Что делать с лацканами – да, она знает! Фальшивые бриллианты по всей поверхности! Гениально, да? Теперь мы можем отделать и ленту для шляпы, и разрезы карманов – всюду блестки. Я знаю, это сложно для Джо, но он сообразит, что делать. Вот, скажи Ребенку сам, какая она умница…

И она протянула мне трубку.

Трэвис Бентон сказал мне, что я «гений»; я его вежливо поблагодарила.

За ужином в тот вечер фон Штернбергу все рассказали про мою «дизайнерскую» изобретательность. Он милостиво улыбнулся, бросил на меня взгляд, как бы говоривший: «Спасибо, детка. Именно это мне и было нужно – блики света на лице моей богини!» – и вернулся к своему любимому венгерскому гуляшу.

– Радость моя, мы делаем шляпу для сцены в ночлежке. Дешевенькую, дрянную, поля бросают тень на лицо – может быть, добавим гроздь ярких вишен, для блеска. Кружевная блузка с прорехами, чтобы вид был вульгарный и нищенский…

Я так и видела ее, свою мать, – жалкую, унылую. Правда, я не знала, что такое ночлежка. Однако, что бы это ни было, я знала: фон Штернберг наполнит что угодно своей чудесной светотенью.

Отец, вернувшись в Париж, встретился со своим приятелем Шевалье. Они отправили совместную телеграмму:

ПАРИЖ ДИТРИХ ГОЛЛИВУД КАЛИФ

ПРИЯТНО ПОУЖИНАЛИ В БЕЛЬ ОРОР ЛАНГУСТЫ НЕ ТАКИЕ ХОРОШИЕ КАК ВАШИ ТЧК ВЫПИЛИ ЗА ТВОЕ ЗДОРОВЬЕ И ЗА МАРИЮ ТЧК СКУЧАЕМ БЕЗУМНО

МОРИС РУДИ

– Радость моя, сегодня мы снимали сцену в ванной. Мальчик, который играет ребенка, очень мил. Помнишь, как я тебя мыла в Берлине, когда ты была маленькой? Вот так я и играла, в большом белом фартуке, прямо как будто мою тебя. – Ее голос слегка потеплел, когда она вспомнила «добрые старые времена». – Мистеру фон Штернбергу понравилось, как я сыграла, так что сегодня все было легко, но потом, после сцены, я расплакалась, потому что там не было тебя, и нам пришлось рано прерваться на обед – чтобы мне привести в порядок глаза. Герберт Маршалл играет мужа. Приятный человек, снова англичанин, но актер рангом повыше… только вот он плохо ходит – у него протез. На что он только не пускается, чтобы отвести вам глаза! И знаешь – во время просмотров хромота практически незаметна. Почему человек с деревянной ногой пошел в актеры? Забавно. Нелли и Дот передают тебе приветы, все спрашивают, где ты. Я им говорю: в надежном месте.

Я скучала по студии. Надеялась, что мать долго не выдержит, решит, что так больше не может продолжаться, позовет меня снова, и я снова возьму в руки зеркало и займу свою позицию. Мне ужасно хотелось посмотреть, как она играет обезумевшую жену, которая принесла в жертву все. Но понадобилось много времени, чтобы она капитулировала, и поэтому я не видела ни великого номера с вуду, ни шикарного взъерошенного парика, прямо как у Гарпино, который был на ней, когда она вылезала из шкуры гориллы.

– Радость моя, как тебя там не хватало! Бьют барабаны, я раскачиваюсь в шкуре гориллы… медленно сбрасываю одну лапу – появляется прекрасная рука, как шея белого лебедя, – потом опять качаюсь, как в джунглях, – появляется другая прекрасная рука… опять качаюсь. Меня чуть не укачало! Потом я медленно откидываю назад огромную обезьянью голову, и появляется лицо – волосы гладкие и туго стянуты – лицо Нефертити на тучном теле гориллы. Каково?

Мы устроили воскресный обед в патио: холодное мясо ломтями, картофельный салат, черный хлеб и сыр. Мать тоскливо смотрела на эту снедь и возмущенно затягивалась сигаретой, выпуская кольца дыма, пока мы объедались. Фон Штернберг глотнул «мочи», доставленной нам Глэдис-Мэри.

– Любимая, ты слышала, что Академия выдвигает Гармса за лучшую операторскую работу в «Шанхайском экспрессе»?

– Невероятно! Они собираются наградить его за твою превосходную работу?

– Он великолепный оператор, он это заслужил.

– Идиоты. Посмотри, с кого они начали, с этой… с этой… «девицы на выданье» – Дженнет Гейнор. Вот уж ей-богу! Повздыхала на фоне намалеванных парижских крыш – и, пожалуйста, награда за роль! А Гарбо! Они чуть было не наградили ее за этот кошмарный «Гранд-отель»! Вообще она бывает очень даже недурна, но тут такое безобразие – когда она бегает за Бэрримором (не мужчина, а какой-то окорок), – это уж слишком… Эта чванливая Академия – за что она раздает свои награды? Им что, как детям, нравится награждать самих себя? Они что, не знают, когда они хорошо работают? Им нужно получить награду, чтобы узнать?.. И в довершение всего этого бреда они идут в эту жуткую рощу с фальшивыми кокосами на картонных пальмах – и сами себе аплодируют! Ужас – до чего может дойти актерское тщеславие!

Больше в нашем доме не говорили о