Полдень, XXI век 2007 № 12 - Николай Михайлович Романецкий Страница 31

бодро отрапортовал зам. — Работа кипит, нумер сдаем в срок. С Маципурой договорились: три штуки за четыре растяжки плюс мелкий бартер. Вячеслав Васильевич с утра поехал в суд насчет Вольфсона, там всё довольно скверно, но отделаемся малой кровью, я думаю. Некоторым количеством денежных знаков и опровержением на половину полосы. Звонило питерское телевидение, хочет с тобой интервью. И еще звонил Крусанов: прислал новый рассказ и алкал денег.

— Господи, кругом стяжательство, — вздохнул Пушкин, кладя руки на клавиатуру на манер пианиста-виртуоза. — Но что, почту разбирали уже? Было что-нибудь славное в самотеке для моей кунсткамеры?

— Ага, — с удовольствием отозвался Гузман. — «Город рос и хорошел, набережные обделались мрамором».

— Брависсимо! — вскричал Пушкин. — Непременно запиши мне эту прелесть!

— Уже. А вот это мне особенно понравилось. Самое главное, формально придраться не к чему. Итак, дело происходит на следующий день после попойки. «Наутро я проснулся с абсолютно трезвой головой, но полной неспособностью шевельнуть хотя бы членом».

Пушкин откинул голову и оглушительно расхохотался.

— Не Хармс ли, прости Господи? — поинтересовался он, утирая выступившие от смеха слезы.

— Не. После того, как ты на прошлом «Нон-фикшн» набил ему морду за «Анегдоты о Пушкине», он к «Современнику» на пушечный выстрел не подходит.

— Напрасно. Я на него зла уже давно не держу.

— Я так понимаю, он держит.

— Н-да… С абсолютно трезвой головой, но полной неспособностью… Это прямо про меня сегодня утром.

— Кстати, о Хармсе. Некночибудьпомянутый выложил сего дни в Живом Журнале очередные две «породни на великаго пиита всея Руси Оликсандра П-шкина».

— Опа! — заинтересовался Пушкин. — Это же которые будут по счету?

— Сто двадцать восьмая и сто двадцать девятая. Вчерашняя и сегодняшняя. Как и обещал — ровно по одной «породни» в день.

— Однако не предполагал я, что его щенячьего запала хватит на столь продолжительное время… Зачти!

Гузман со значением откашлялся и продекламировал:

О, сколько нам открытий чудных,

И вдруг исчезнут в тот же миг,

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, друг степей калмык.

Скажи-ка, дядя, ведь недаром

Златая цепь на дубе том?

Он уважать себя заставил,

Когда весенний первый гром,

Сработанный еще рабами Рима

Времен Очакова и покоренья Крыма.

— Ай, браво, бравушки, — Пушкин снисходительно похлопал пальцами правой руки о ладонь левой. — Эту бы энергию да в мирных целях… Однако зачти же непременно другую.

Гузман охотно, с выражением, зачел:

Петров вскочил, и гости тоже.

Рожок охотничий трубит.

Петров кричит: «О боже, боже!» —

И на пол падает убит.

И гости мечутся и плачут,

Железный градусник трясут,

Через Петрова с криком скачут

И в двери страшный гроб несут.

И, в гроб закупорив Петрова,

Уходят с криками: «Готово!»

— Вишь, ракалья! — Пушкин снова захохотал. — Но ведь как тонко почувствовал ритм и стилистику, гляди-ка! Какой великий пиит пропадает…

— Босс, — произнес Гузман, дождавшись, пока начальство утрет выступившие слезы, — еще вот что: звонил Седой, просил напомнить, что у вас завтра стрелка в «Черной речке»…

— Вот завтра бы позвонил и напомнил, — буркнул мигом по-суриозневший Пушкин. — Какого черта?..

— У вас встреча в восемь, а он хорошо знает, что раньше шести тебя в редакции застать проблематично. — Гузман помолчал, потом осторожно проговорил, безучастно глядя на мерцающий с тыльной стороны системного блока одинокий красный огонек: — Обратился бы ты к Бенкендорфу, а? Самая крутая в городе крыша. Силовики. Вы вроде бы вместе учились, он в твоих поэмах души не чает. Доступно разъяснят человеку политику партии насчет чужих жен.

— У нас с ним давние трения… — Пушкин задумался. — Он меня еще при советской власти шпынял. На комсомольском собрании песочил за «Сказки». Да и потом, уже когда работал в Комитете…

— «Несложно и уснуть навек, послушавши, как наш генсек рассказывает сказки!» — продекламировал Гузман. — Босс, да он тебя просто облагодетельствовал, выставив на время из Ленинграда! За такое в то время могли и в психушку усадить. А это: «Тот в кухне нос переломил, а тот под Кандагаром»? В рифму с «перегаром»? Басня про двух Леонидов Ильичей?

— Нет, — упрямо покачал головой Пушкин. — К Бенкендорфу я на поклон не пойду. Точка. Достаточно я перед ним унижался. Что у нас с иллюстрациями в ближайший нумер?

— Все в ажуре. Брюллов и Камаев, обложка Кленина. Как раз бросил на распечатку, через полчаса представлю в цвете. Не ждал тебя сегодня так рано. Кстати, изучаю тот шедевруозис, что ты мне подсунул намедни.

— Шедевруозис? — поднял бровь Пушкин.

— Ну, той важной тетеньки, которой необходимо ответить во что бы то ни стало, подробно и аргументировано. Из администрации Президента.

— А, — вяло сказал Александр Сергеевич, придвигая к себе пепельницу. — Каково?

— Одолел пока девяносто страниц и на сем застопорился. Не то чтобы катастрофично плохо, но… — Гузман сделал пальцами в воздухе этакую фигуру. — Мне скучно, босс.

— Что делать, Саша, — пожал плечами Пушкин. — Работа такая… — Он щелкнул зажигалкой, прикурил, с наслаждением затянулся. — Погоди-ка. — Наморщив лоб, быстро достал из внутреннего кармана палм, активизировал его и отстучал:

Мне скучно, бес. — Что делать, Саша:

Такой уж выпал вам удел.

Поразмышляв с минуту, не выпуская сигареты изо рта, Пушкин дал двенадцать отбивок и напечатал последнюю строчку будущего стихотворения:

Но чорт был занят: он писал стихи.

— Недурственно! — произнес поэт вслух, картинно потирая руки.

— Вдохновение скоропостижно настигло? — осведомился Гузман.

— Вроде того. — Пушкин спрятал записную книжку в карман. — Если бы только из этого последнее время что-нибудь выходило путное! Все карманы набиты удачными строками и меткими образами. А писать — некогда и некогда.

— Что делать, босс, — хмыкнул Гузман. — Работа такая.

— Ладно, зоил, ступай, — распорядился Пушкин, разворачиваясь вместе с креслом к компьютеру и набивая свой пароль.

— И Саша, во имя человеколюбия: напиши Мидянину, чтобы он больше не пытал меня своими экзерсисами. Сил уже нет читать эту бездарную конъюнктурщину. Или научи меня настроить почтовую программу так, чтобы все письма с его адреса падали сразу в корзину.

— Тогда он сменит адрес, — рассудительно заметил Гузман.

— Лучше я вежливо-превежливо поблагодарю его и попрошу более ничего не слать, ибо его тексты чудо как хороши, но никак не попадают в формат нашего издания, кое печатает в основном коммерческую чепуху для непритязательной публики. С неизменным уважением, и все такое.

— Тогда он станет слать разноплановые вещи, стараясь угадать пушкинский формат, — обреченно вздохнул главред. — Может,