Уральский следопыт, 1982-03 - Журнал «Уральский следопыт» Страница 24

И луны трудовую медаль.

* * *

Еще не всмотришься, как

следует,

В задумчивый,

продрогший лес.

И в дождь. Как снег уже

последует

С дырявых

войлочных небес.

Еще и в снег почти

не верится:

Неужто хлебом пахнет

он? -

Как вдруг

качнувшееся деревце

Уронит в день капели

звон.

А там, глядишь,

отходит лето -

Отборным сыплется

зерном…

И догоняя скорость

света,

Гудит весь год

ракетодром.

* * *

ЧТО ИМЕТЬ ЗА ДУШОЙ?

Разговор о романтике настоящей и мнимой ведет штурман дальнего плавания

Евгений ПИНАЕВ

Я расстался с морем, но, положа руку на сердце, скажу, что по-прежнему живу им. Год уходит за годом, а мне все так же снится море, оржавевшие в океане траулеры, белокрылые парусники учебного отряда. Новые и старые, похожие на мои и не имеющие с ними ничего общего – все они живут такой знакомой жизнью. Часто, часто в снах мелькают знакомые лица. Молодые и задорные – они радуют, как встреча с юностью…

Многие из курсантов давно стали капитанами и старпомами, но ко мне являются а синей рабочей робе, в бесшумной живости парусных авралов. Старые фотографии раз за разом оживляют в памяти былое, и тогда сердце сжимает от сознания невозвратности ушедшего, от понимания, что никогда не повторятся самые счастливые годы, связанные с морем…

«Почему всякий нормальный, здоровый мальчишка, имеющий нормальную, здоровую мальчишескую душу, обязательно начинает рано или поздно бредить морали?» – спрашивает Герман Мелвилл. Действительно, почему? Что, например, заставило меня, сухопутного мальчишку, мечтать о нем? Ведь море лежало далеко от нашего лесного захолустья, которое зимой заносили метелк, а летом донимала жара, наползавшая с юга из ковыльного степного приволья.

Перебирая в памяти те далекие дни, мне кажется, что вначале я думал не о море, а о мире, пораженный его огромностью. Этому способствовало обилие географической литературы, имевшейся дома: мама преподавала в школе географию.

Кажется, в пятом классе, начиная постигать ее, я наткнулся на забавный рисунок в учебнике. Он изображал плешивого монаха в долгополой рясе, с посохом в руках. Старец, добравшись до «края земли», продырявил небесную сферу и с любопытством оглядывал вселенские просторы: а что там? О том же вопрошал себя и я, приходя на железнодорожную станцию. Она была моим «краем земли», за которым начиналась манящая неизвестность.

Мне нравилось бродить среди разношерстной толпы, среди вагонов и стрелок. Ветер сгребал к пыльным акациям угольные крошки и крупицы колючего шлака, воздух был наполнен густыми запахами шпал и черной земли, пропитанных мазутом, кисло пах металл нагретых рельс…

Шла война, и мир, лежащий за горизонтом, вплотную приблизился к станции. Она была крохотным пульсом на огромной артерии страны, который с каждым днем бился все стремительнее.

Составы приносили звуки войны: стоны санитарных эшелонов, ржание лошадей s товарняках, голоса и крики людей, кочующих по стране, лязг солдатского оружия.

…В один из таких дней умер мамин брат Иван Михайлович Марков. После похорон я впервые подумал о море как о чем-то конкретном. Только теперь я узнал, что в семье был моряк! Дядя бежал в Архангельск в Т905 году, после разгрома боевой дружины Вятских железнодорожных мастерских.

Эти подробности я узнал из автобиографии, обнаруженной в старом чемодане. Там говорилось, что и на лесопилке «Эконом», куда он устроился работать, полиция добралась до него. Выручил случай. Матрос-латыш с немецкого лесовоза «Консул Торн» за две бутылки «белой» спрятал беглеца в трюме. В Белом море «зайца» обнаружили и определили в штат кочегаром. Подписанный в Англии контракт разрешал уйти с судна лишь в русских или немецких портах, а туда «Консул» больше не заходил. Так начались его скитания по свету.

Я в это время обладал тельняшкой и прозвищем «боцман». Тем не менее в Омское* речное училище поступил не я, а мой одноклассник. Однажды новоиспеченный курсант появился в городке. Ширина необъятных клешей разила провинциалов наповал,

Дородная повариха считала сына просоленным «морским волком», и курсант не знал отказа ни в чем. В квартире постоянно звенели бутылки, рявкал аккордеон, а из распахнутых окон доносилась лихая песня: «И в гавань приходили корабли, большие корабли из океана. В таверне веселились моряки и пили за здоровье капитана!» Видимо, курсант продолжал веселиться и после возвращения в училище, – его скоро вышибли оттуда, и все вернулось на круги своя. Поветрие морской романтики оказалось дешевым суррогатом.

Я на море попал, когда мне было за двадцать. Хотя я учился «на художника», в душе дремала на старте прежняя готовность осуществить старую мечту. И вот – сбылось…

В учебном отряде мне пришлось встретиться с мальчишками, вчерашними школьниками, которых привела в мореходное училище такая же мечта о море. По крайней мере, многих из них. На баркентине «Меридиан», где я работал, а они проходили практику, в полной мере высветилась разница во взгляде на романтику у тех и этих.

Мой однокашник четко изложил кредо в любимых песнях. Ведь кроме той, что уже упоминалась, его репертуар изобиловал моряками, которые «идут сутуляся, врываясь в улицы, а клеши черные ласкает бриз» или: «и вот на берег сходят коряги-мореходы, а через час они уже «в газу». Таковы были те. А ЭТИ?

Их было много всяких и разных, но рассказать мне хочется об одном. Как и везде, я не называю фамилии, – мальчишка давно стал уважаемым капитаном.

Курсант, о котором идет речь, был невзрачный, щуплый и настолько мал ростом, что на складе не смогли подобрать соответствующей формы. Ее пришлось перешивать по фигуре, а фуражку заказывать в ателье.

Ко многому пришлось привыкать мальчишке. Осенняя Балтика штормила непрерывно. Мокро, скверно. Тревога за тревогой, аврал за авралом, и скользкая палуба, и мокрые жесткие паруса, и стылые снасти, и жесткий заспинник на по™ яснице, и волны, хлещущие в спину, когда раем кажется не слишком тёплый кубрик…

Малец попал ко мне на фок-мачту, а я, надо сказать, любил поболтать с курсачами «за жизнь». Меня интересовали мотивы, что привели их к такому выбору, и всегда радовало, если они совпадали. У нас с парнишкой нашлись такие точки. К тому же он никогда не ныл, первым бежал к снастям и не отказывался от работы.

В то время я зачитывался Грином, поэтому не удивился, что именно «Алые паруса» стали причиной появления мальчишки на баркентине. Он и сам не скрывал, что гриновская романтика осветила волшебным