Уральский следопыт, 1982-03 - Журнал «Уральский следопыт» Страница 12

Сейчас Николай Владимирович работает в комбинате строительных материалов и изделий.

«Про Федоркина-меньшого» – первое крупное произведение автора.

Южноуральское село Егино лежало близ прямоезжего большака, скреплявшего равнинное Приуралье с центральной Россией, и не миновали его бурливые волны гражданской войны, катившиеся но всем дорогам государства.

К тому времени фронт отодвинулся далеко па юг, но по ночам гремели кулачьи обрезы, горели избы активистов, но задам сел мотались шайки беляцких недобитков. Обычно к ночи гельеоветовцы, комбедовцы, комсомольцы сбивались в один щетинившийся железом кулак, чтобы удержать власть на местах. Да как-то осенью тихомолкая черная ночь над Егино разлетелась в куски от конского топа и выстрелов…

Все эти неласковые годы ходили сельчане в обнимку со смертью) и голодом, немало выпало им увидеть огня и горя. Так что теперь не сильно они перепугались и, привычные ко всему, только перебрались, волоча за собой одеяла, кто в подвалы, кто в чуланы…

Примолкло и затаилось село, а наутро, кое-как скоротав шумную ночку, осторожные егинцы вызнали, что пожаловал к ним на село есаул Терех с казаками. Был, видимо, это какой-то небольшой клок, вырванный красными из волчьей шубы атамана Дутова, да улетевший от возмездия. С замиранием пялился егинский люд из окон, из-за плетней на гарцующую но сельской площади разномастную толпу вооруженных всадников, перетолковывался меж собой:

– Чернющий, чисто ворон… С кинжалищем на боку… Кто такой?

– Аристарх Терех… Али зенки полопались? – Гутарят, в Ярмовке ихнего кузнеца наворотах распял…

– А еще ране деревеньку на Лысой горе у сю перещелкали…

– Его дело… Усом шевельнет – и голова с плеч, ровно пуговица…

В глаза бросался толстобрюхий всадник на мухортой кобылке, сидел он избоченясь, и все к нему цепко приглядывались, чтоб сразу скакать по его знаку.

Был Аристарх Терех красною пулею мечен – колупнула она ему скулу и слегка к уху вздернула. От волчьих ли скитаний своих, от подпирающей ли старости, от винопийства ли великого и грубой случайной еды, а только безобразно был толст есаул. Кажись, только френч да перепоясавшие его вдоль и поперек ремни поддерживали в пем вид человеческий, а не то расползся бы есаул по сторонам, как тесто из разбитой квашейки…

Узналось, что недобитый есаул, отрезанный от армии, очутившись во главе бездомовных, отчаявшихся людей, не хотел ни оружия сложить, ни кому-либо подчиниться. «Мы вольные казаки, мы сами но себе, мы изволим гулять!» И это, пожалуй, были единственные крепи, державшие в куче его щипанную конницу сабель в сорок, превращавшуюся мало-помалу в обыкновенную банду. Оборонял Терех – и сам, верно, не знал – то; ли безвозвратно рухнувший великорусский престол, «добрый» старый режим, то ли собственное предсмертное разгулье…

– Гли, гли, – резанул из-за плетня женский голос – Егор-то, кривой черт! Ишь выпялился! Один из братьев-подкулачников Истоминых,. одноглазый Егор, бывший сотский, вертелся среди казаков. Успел, проныра! Орава есаула вошла в село поздней ночью, а наутро прифранченный Истомин уже ручка лея с самим атаманом…

Куцая есаулова вольница держалась кучно, заняв для жилья школу и огромный – на отшибе – поповский дом. Вели себя казаки так, будто по ним тут крестьяне до смерти истосковались и все глазоньки просмотрели, их поджидаючи.

Спрос на самогон и харчи сам говорил, что за войско привалило в село. Долгое время рыскали казаки по степи, уходя от погони, было туго с провиантом, и теперь, по выражению егинцев, они «обжирались до не можу». Начали казаки шакалить по селу, не спрашивая хозяев, лезть во хлев, в подполье, выискивая, что получше. А к вечеру были разлюли-иьяны, горланили песни, пластались в карты, дрались – сверкали ножи, дело доходило до пальбы.

В школе поселился сам есаул с близкими ему казаками, видимость штаба там создавал, только какой там штаб – притон воровской! В штабе те же карты, в нос шибало махрой, перегаром сивушным. Сам Терех тоже был до хмельного охоч, только пил больше в одиночку.

Откуда-то приволокли в каморку есаула пухлую купеческую перину, швырнули ее на нары: «На, ваше благородие! Отдыхай от ратных трудов…» Но Терех тот пуховик за насмешку посчитал, забросил в угол, заместо него две казацкие шинельки: одна на себя, другая под себя – мол, воин я или дрофва подбитая?!

Окружение его – человек восемь, а приближенных только двое: урядник Семенов, пожилой сивоусый мужчина, дальний, свойственник Аристарха Тереха, и, как его прозвали сами казаки, есаулов мопс – татарчук Маратка, будто бы сын владетельного бека, большого азиатского начальника.

Щеголял Маратка в коротенькой серой шинельке, из-под нее выглядывала гимназическая тужурка со стоячим воротником, офицерская фуражка и желтой кожи австрийские сапоги дополняли его пестрый наряд. Татарчук ловко сидел на красной лошадке и зло позыркивал раскосыми смоляными глазами по сторонам. Он тенью крался за есаулом и, как говорили, был безрассудно жесток, готовый по любому поводу, а тем более по знаку Тереха в кого угодно пальнуть. Его побаивались самые отчаянные головы, а есаул был снисходительно ласков с ним.

Вот и вся головка полусотни…

Прошло два-три дня, и объявился на селе еще один невиданный доселе чудной гость. Ло-бастенький, чуть больше метра ростом, серые сальные волосенки шею позакрыли, в сосульки свились. Одет был хлопчик в дырявый малахай со взрослого плеча и такой длины, что ходить неспособно, хоть и подхвачено случайное платье льняной опояской. На голове картуз не картуз, а так – воронье гнездо, к ступням голых, черных, потрескавшихся от грязи и солнца ног подвязаны кусками бечевок порванные по бортам бабьи чо-боты. Под глазами, как у махонького старичка, синие горестные мешочки, лоб избороздила совсем мужицкая складка, глаз не подымает от земли, глядит сердитышем, а может, лютое горе затаил его взгляд. За спиной торбочка, с кусками или еще с чем…

Был недоросточек юрок, на ножки поверток и, подхватив полы своего трепаного балахона, таскался по всему селу, задерживаясь в местах. полюдней, где галдели, роились казаки, где терпко и вкусно пахло. Дольше всего застревал он на сельской площади под тополями, как раз напротив школы, где прежде было что-то вроде майдана: тут тебе и шумный торжок, тут тебе и развеселый шинок – и текли сюда со всех концов села и других мест землепашцы, чтоб обменяться новостями, перекинуться словечком-другим и пропить завалявшийся грош, а не то и урожай на корню…

Теперь тут суета другого