Раннее христианство. Том I - Адольф Гарнак Страница 106

в настоящее время. Этому направленно мы обязаны ценными выводами о сущности профетизма, несравненно лучшим пониманием первоначального христианства. Проявления духа и духов составляют, несомненно, весьма важную главу в истории религии вообще. Но они не являются решающим моментом в истории христианства, не служат критерием при оценке первоначального христианства. Они даже легко вызывают неправильное историческое понимание: введение бьющего через край энтузиазма в русло установленных форм церковного развития представляется как грехопадение первоначального христианства.

Если исходить не из общих взглядов на религию, но из признания того, что христианство есть религия, в которой все определяется исторической личностью Иисуса Христа, то становится ясным, что следует искать идеал христианства, а вместе с тем и критерий суждения о его исторических формах проявления, не в явлениях экстаза, но в выполнении воли Божией. Исходить от моральных оправданий христианства — давно испытанный метод апологетики. Ιρᾶξις ἐπίβασις υεωρίας, — говорит Григорий Назианский, а один древнехристианский проповедник заявляет: «Ни жизни без гносиса, ни верного гносиса без истинной жизни» («Epist. ad Diogn.», 12, 4).

При этом сущность вопроса заключается не столько в этических теориях, время от времени устанавливавшихся христианством, сколько в том, какое действие оказал импульс, исходящий из Евангелия, насколько возможно было воплотить идеал в действительность. Как обстояло дело в первых христианских общинах? Каков был в действительности их нравственный уровень? Вот проблема, которая должна занимать нас в данной работе.

Как это ни странно, но она вовсе почти не затрагивалась. Требование Ритшля уделить в истории христианской церкви большее внимание этическому моменту (Lit. Central-Blatt 1856, 454 сл.) осуществлялось при изложении апостольского века лишь совершенно случайно; еще, пожалуй, более других оно выполнялось Лехнером и Вайцзекером, который со свойственной ему глубокой проницательностью исследовал начала христианских обычаев. Вместо прежней идеализации впали в противоположную ошибку, выставляя первые христианские общины в темном свете. Так, например, Гаусрат нарисовал картину на основании явлений, которые он выискал в самых темных углах и которым придал самую черную окраску, — картину до того мрачную, что не понимаешь, откуда эти христианские общины почерпнули силу, давшую им возможность победить античный мир. Хотя Гарнак, в противоположность ему, и указал правильную точку зрения в оценке нравственного момента христианских общин — все же самая работа еще не сделана. Правда, Ульгорн обстоятельно изложил в своем обширном сочинении основной пункт — христианские дела любви; другим частным вопросам посвящены различные лекции Цана, отмеченные его обычной эрудицией; совсем в недавнее время подняты некоторые предварительные вопросы: распространение христианства и социальный состав общин; а Воленберг даже представил отдельную картину — картину римской христианской общины по «Пастырю» Ермы. Я уже не говорю об изложениях этического учения и его истории. Мне известно только одно сочинение, обобщающее наш вопрос, — это изложенное Келером «правильное суждение о христианских общинах по Новому Завету», поводом к которому послужил доклад директора (Missionsdirektor) Бухнера о «справедливой оценке (современных) языческо-христианских общин». Однако оба эти богатые мыслями доклада (сделанные на саксонской миссионерской конференции в Галле, 1894) носят до известной степени случайный характер. Исчерпывающее изложение должно больше входить в подробности.

Чем более отдельные картины, какие мы даем, имеют индивидуальный характер, тем лучше. Мы намеренно поместили две — благодаря сравнительному богатству материала — наиболее разработанные картины в начале и конце книги. Хотя первоначальное христианство, являясь законченным целым, несомненно отличалось от христианской церковности позднейшего времени, все же оно чрезвычайно многообразно. Как различна христианская жизнь на иудейской и на греческой почве! Там, где христианству предшествовало влияние синагоги, или там, где Евангелие непосредственно вступило в языческий мир; в мировой столице или в далекой сирийской деревне; какая разница — руководили ли общиной еще первые свидетели жизни Иисуса с их безусловным авторитетом, миссионеры такой силы, как Павел, или же общины были предоставлены своим собственным силам и руководству людей следующего поколения! Не входить в данном вопросе в подробности значило бы затушевать всю картину. Даже заключения от явлений одной области к другой — рискованны и должны быть с осторожностью применяемы лишь в тех случаях, когда недостаток источников требует дополнительной работы фантазии. Общий вывод сам собою получится под конец из сопоставления отдельных картин.

Мы часто говорим о христианской нравственности, причем разумеем если не определенную теологическую систему этики, то все же известный комплекс привычных нам нравственных воззрений, и, не колеблясь, относим их к христианским, будучи уверены в христианском характере наших убеждений. Но, заглянув в историю, мы узнаем, как изменчивы были воззрения и в этой нравственной области. Истинная нравственность того или иного народа, той или иной эпохи зависит от многих условий: одновременно действуют географическое положение страны, климат и пр., расовый характер народа, его история и данное ею политическое положение, словом, то, что разумеется под культурными и историческими условиями, — и его религия! Для нас важно выяснить, насколько силен этот последний фактор.

При этом не следует упускать из виду нравственный уровень нехристианского мира того времени. Только при этом условии можно понять, почему христианству приходилось так бороться за осуществление своих основных нравственных идей; только этим путем можно объяснить, что нравственность первоначального христианства, несмотря на ее несовершенства, несомненно стоит выше всего, что в этом отношении дала греческая культура того времени. Тот, кто властно отстраняет современную историю, лишает себя лучшего средства пластического изображения, выработки ясного обоснованного суждения.

Ограничение нами вопроса определенными хронологическими рамками едва ли нуждается в оправдании. Первоначальное христианство есть законченная историческая величина. Оно охватывает первое столетие развития этой религии, от смерти Иисуса до времени Адриана включительно (прибл. 30-130); то было время, когда восстание Баркохбы положило решительный конец национальному иудаизму Палестины и уже тем самым низвело иудейское христианство на степень не-исторической величины; когда на священном месте Иерусалима восстала Элия Капитолина и возникла языческо-христианская община; когда христианство начинает завязывать связи с греко-римской культурой, чтобы выступить в мире как церковь; когда созерцательные умы, исходя отсюда, начинают строить смелые системы гностики и апологеты пытаются оправдать их перед образованным миром как лучшую фактическую философию; наконец, время, когда вместе с последними людьми, которые еще сами видели Господа (Квадрат у Евсевия «Hist. eccl.», IV, 32), и первый христианский энтузиазм также сошел в могилу, и христиане сознавали себя принадлежащими уже не ко второму, но к третьему, даже к четвертому поколению[2].

Само собою разумеется, что для нашей исторической работы необходимо привлечь в качестве источников все древнехристианские сочинения этого периода — канонические и неканонические без различия. Равным образом в нашем изложении необходимо по возможности придерживаться хронологического порядка. То обстоятельство,