Путь к блаженству - Патриция Гарфилд Страница 33

несколько недель жизни в Англии были истинным наслаждением. По природе склонная к резким сменам настроений, я радовалась сверх всякой меры. До того как мы приняли решение вернуться в Штаты, Англия казалась мне ужасной, а жизнь в ней — невыносимой. Но как только мы договорились об отъезде, та же страна стала великолепной! Я буквально впитывала в себя все, что видела — телепередачи, спектакли, парки и музеи, — и повсюду восхищалась спокойствием и дружелюбием людей. Ведь если мы и вернемся сюда когда-нибудь, то только как гости. Освобожденная от ощущения «большой авантюры», я с большим удовольствием провела оставшийся до отъезда срок: я была довольна, что приобрела опыт жизни в этой стране, но еще более меня согревала мысль, что мы возвращаемся домой.

Наш маршрут пролегал через страны Скандинавии, Советский Союз, по странам Среднего Востока к Индии, затем через Дальний Восток к Австралии, оттуда на Таити, а затем домой.

Во внешнем плане наше путешествие было фантастическим, экзотическим опытом знакомства с доброй половиной мира. Во внутреннем плане оно представляло собой процесс извлечения фантастического, экзотического опыта из знакомства с миром. Причем оба путешествия были в равной степени восхитительными и реальными.

Когда я думаю об этом путешествии, мне кажется, будто я быстро перелистываю фотоальбом, заполненный яркими цветными снимками, — память занята фотомонтажом. Некоторые «снимки» сразу привлекают взгляд и пробуждают воспоминания.

Я снова вижу себя во дворе деревенского храма на острове Бали. Рядом со мной Зал. Светит полная луна. Я наблюдаю за тем, как гипнотически раскачиваются танцовщицы в такт непрерывным ударам гонгов. Жрица в белом одеянии поднимает священный малайский крис (волнообразно изогнутый кинжал) и человек бежит, вскрикивая в трансе. Другие хватают его, одевают на голову звериную маску и поднимают высоко в воздух, чтобы все видели. Животные стоны находящегося в состоянии транса человека, звенящая музыка, извивающиеся танцовщицы — все сливается воедино…

Я стою посреди пыльного поля и наблюдаю, как плачущие родственники и священнослужители с пучками волос на головах и длинными ногтями украшают цветами труп молодой балийской женщины, лежащей в гробу. Она умерла во время родов. Ее муж-лекарь и трое маленьких сыновей, все в белых траурных повязках на головах, скорбно взирают на это зрелище со стоящей рядом платформы. Теперь на гроб кладут крышку, сделанную в форме священной коровы. Разжигают костер. Пламя и дым поднимаются к небу, окутывая труп и толпу скорбящих…

Темно. Меня окружает огромная толпа смуглых курчавых турков. Они выкрикивают цены на такси — где-то в пределах от двадцати до пятидесяти долларов — и оживленно жестикулируют. Водитель автобуса отказывается нас взять. Зал оставил меня с несколькими сумками, чтобы найти полицейского. Мы, похоже, единственные иностранцы в этой стране, и я ощущаю себя наживкой для голодных акул. Наконец Зал возвращается с полицейским, и мы сквозь толпу возмущенных, размахивающих руками мужчин, минуя море сидящих на корточках, закутанных в чадры женщин, наконец добираемся до надежного такси. Это похоже на ночной кошмар, только вполне реально…

Перед моими глазами проплывают расплывчатые человеческие фигуры — сменяются их размеры и формы, стили одежды, звучание речи. Я вижу старообразных детей Рима: умудренные взрослым опытом лица и маленькие тела; вижу высоких и стройных белокурых красавцев Стокгольма, рядом с которыми я впервые в жизни почувствовала себя коротышкой; вижу скуластых здоровячек-славянок из Хельсинки и России, на фоне которых я выгляжу такой субтильной. Вот маленькие юркие румыны; турецкие мужчины со смуглыми усатыми лицами и влажными глазами — они то впадают в ярость, то, кажется, того и гляди растают от умиления; нежные балийцы с улыбающимися, дружелюбными лицами.

Особенно привлекают мое внимание женщины: тощие как скелеты проститутки в трущобах Бомбея, с кричаще накрашенными губами и в коротких юбках; симпатичные, пухленькие и нарядные ночные дамы Амстердама, сидящие в своих витринах, залитых красным светом. Я вижу женщин Марокко, согнувшихся пополам под тяжестью дров, которые они таскают в мешках на своих спинах. Я вижу крепких болгарок, разгружающих вокзальный багаж. В иерусалимской синагоге я сижу в верхнем ярусе вместе в другими женщинами, скрытая от глаз своего мужа изящной решетчатой конструкцией. Я с удивлением смотрю на мусульманок Кашмира, которым позволено выходить из дома только под огромным, подобным палатке покрывалом с маленьким сетчатым окошком, которое, как говорят, разрушает их зрение. Меня поражает грациозность танцовщиц Таиланда. Время от времени я встречаю женщину-активистку или интеллектуалку, с которой могу поговорить на отвлеченные темы.

Мой собственный социальный статус постоянно меняется самым головокружительным образом. Сегодня в болгарском аэропорту нас, как скотину, давит и толкает толпа, вообще не имеющая представления об имуществе. А завтра портье в тюрбане почтительно ждет за дверями нашего номера в Оберои-Палас-Отеле Шринагара, Кашмир, готовый исполнить малейшее наше пожелание. У нас выпрашивают монетки толпы тощих, обезображенных людей, выкрикивающих «мемсагиб», когда мы проезжаем по Бомбею в своем снабженном кондиционером лимузине. Я прихожу в ужас от нечеловеческих условий, в которых они живут, но не могу не испытывать благодарности судьбе за то стекло, что отделяет меня от влажной сорокаградусной жары и от стервятников, рассевшихся на деревьях у Башни Безмолвия. Птицы ждут, когда на открытую площадку башни вынесут новые трупы и можно будет дочиста обгладать их кости.

Сцены и люди, сменявшиеся перед моими глазами, были невероятно экзотичны. Но менялась не только окружающая обстановка. Перемены в моем физическом самочувствии и состоянии сознания были настолько же разительными, как разителен контраст между снежной вершиной Гриндельвальд в Швейцарии и пещерным храмом в Долине Павших Эскориала в Испании. Мое настроение порою напоминало сухие и горячие песчаные вихри, обжигавшие наши лица в Марокко. Оно бывало и таким же слезливо-влажным, как Бангкок, застигнутый внезапным наводнением, когда мы босиком, в закатанных брюках и под зонтиками, шлепали по залившей мостовые воде, чтобы увидеть Изумрудного Будду. Временами я ощущала себя такой же надменно-холодной, как окутанный прохладным туманом горный монастырь Чьенгмаи — там, рядом со священными реликвиями Будды, висела надпись: «Женщинам вход воспрещен». А порой я чувствовала себя такой же мягкой и нежной, как гирлянда из цветов жасмина, которую одели мне на шею у входа в индуистский храм Кришны в Нью-Дели. Или такой же раздражительной и ненасытной, как огромные черные вороны, каркавшие в саду нашего отеля в Дели. Зато в других случаях на душе у меня было так же неспокойно, как когда я сидела на спине слона, неуклюже поднимавшегося по серпантинной дороге к храму Кали в Янтарном Дворце Джайпура.

Состояние моего здоровья и способность выносить физические нагрузки были столь же неустойчивы,