Отроверт. Дар непринадлежности - Рами Камински Страница 3

За годы практики я все яснее осознавал, насколько отровертность сформировала мою терапевтическую философию и, как следствие, способность помогать пациентам. Я уважаю право каждого на самоопределение – ту свободу, которую многие, видимо, игнорируют. Когда после долгих лет выстраивания личности с оглядкой на групповую идентичность вы заново открываете свое «я», то начинаете превыше всего ставить заботу о себе. Нет более окрыляющей мысли, чем осознание: раз вы не можете быть никем иным, кроме себя, есть очевидный смысл себя любить и ценить.

По мере изучения особенностей отровертов и их уникального восприятия мира вы можете вдруг узнать в этих чертах себя или близких вам людей.

Я надеюсь, что эта книга поможет вам увидеть, как отровертный взгляд на мир способен обогатить традиционную коллективную модель жизни. Отроверт вы или нет, но самые продолжительные отношения в вашей жизни – это отношения с самим собой. Укрепляя их, вы получаете доступ к ресурсам психики, которые позволяют глубже понимать других и выстраивать с окружающими контакт, причем на своих условиях.

Если оценивать свою жизнь коллективными мерками, неизбежна утрата контроля над собственным счастьем. Как писал философ Фридрих Ницше, свобода – это «воля к собственной ответственности»[4]. Надеюсь, эта книга поможет вам обрести внутреннюю свободу.

Часть I. Основы непричастности

1. Кто такой отроверт?

Отроверт

[существительное] Понятие «отроверт» обозначает непричастность как черту личности, то есть способность оставаться вечным аутсайдером в мире, построенном на общинных принципах. В отличие от людей с коммуникативными расстройствами, отроверты дружелюбны и эмпатичны, однако им сложно по-настоящему принадлежать социальной группе. При этом внешне поведение отровертов ничем не отличается от поведения хорошо интегрированных в общество людей.

«Не могу объяснить. Он умница. Чудесный мальчик и такой умный». Несколько лет назад с этих слов началась сессия психотерапии с Н., моей давней пациенткой. Вместо того чтобы рассказывать о себе, она хотела поговорить о сыне, А. Он учился в девятом классе. Несмотря на благополучную атмосферу в семье и поддержку родителей, в школе начались трудности в общении. Мама никогда не сталкивалась с такими проблемами и не слышала о них. Сверстники его не дразнили, не игнорировали и не оказывали давления. Словом, типичных подростковых конфликтов не было. Более того, мама отмечала, что он с удовольствием ходит в школу и отлично учится. Мальчик пользовался популярностью, его приглашали на вечеринки, но он обычно на них не ходил.

У А. не было депрессии или тревожности. У него имелось несколько близких друзей, а может, даже своя компания. Тем не менее он почти всегда отказывался от коллективных мероприятий и поездок, и мама не понимала причин. «Для подростка он не вредный и не злой, – размышляла она. – Но он такой замкнутый. Я не знаю, о чем думает мой сын, и он даже не объясняет, почему не хочет ехать в лагерь с друзьями, которые постоянно его приглашают. Больше всего меня тревожит, что ему, кажется, безразличны общение и контакт со сверстниками. Разве в четырнадцать лет мальчик не должен хотеть присоединиться к другим ребятам?»

Я уже сталкивался с подобным. Конечно, ни один родитель не хочет, чтобы его ребенок испытывал трудности в общении, особенно в подростковом возрасте. Социальное отчуждение сильно влияет на настроение, самочувствие и даже способность нормально функционировать. Но Н. взглянула на ситуацию иначе. Ее беспокоили не симпатии окружающих. Ее тревожило какое-то фундаментальное отличие сына от сверстников, хотя он рос умным ребенком, в каком-то смысле даже вундеркиндом. «Когда ему было четыре года, медсестра в отделении педиатрии призналась, что ей хотелось рассказать ему о своих жизненных проблемах, и она едва сдержалась», – рассказывала Н. Такие случаи повторялись: родственники, друзья семьи и даже учителя – многие взрослые с радостью доверяли ему свои переживания, забывая, что тот еще совсем ребенок. «Моя мама уверена, что он эмпат, что бы это ни значило. Но я не хочу, чтобы мой сын был особенным. Я хочу, чтобы он был обычным подростком, – дрожащим голосом сказала она. – А отсутствие интереса к социальной жизни в его возрасте ненормально».

Я согласился, что равнодушие ее сына к увлечениям сверстников необычно, но заверил, что не вижу здесь признаков психического расстройства. Я спросил, ходит ли А. к психологу и проходил ли он нейропсихологические обследования. Н. ответила утвердительно на оба вопроса. «Тестирование показало высокий уровень интеллекта, эмоциональную зрелость и отсутствие когнитивных нарушений. Психотерапевт сказала, что он для нее – загадка. Это меня не сильно успокоило».

Три недели спустя А. пришел ко мне на прием. Он вошел робко, как и полагается типичному четырнадцатилетнему подростку. Он был симпатичным, обаятельным и спокойным. Я сказал: «Твоя мама беспокоится, что ты не особо интересуешься социальной жизнью своего окружения, у тебя нет страха упущенных возможностей[5]». Мы оба улыбнулись, а затем он серьезно добавил: «Страх возникает, если можешь упустить что-то действительно важное. Но если знаешь, что пропускать нечего, то и страха никакого нет». Я хотел лучше понять его восприятие мира и попросил описать ощущения от вечеринок и других публичных мероприятий. «Я просто чувствую себя неловко, – сказал он, – как будто я не участвую в происходящем. Это звучит абсурдно, ведь меня окружают друзья. Я знаю, что они рады меня видеть, но я все равно не чувствую связи. Когда вокруг много людей, мне одиноко и скучно. А наедине с собой или с близкими друзьями такого ощущения нет». Затем с досадой добавил: «Я не люблю об этом говорить, потому что чувствую себя каким-то инопланетянином. Вы думаете, со мной что-то не так?»

Я уж точно так не думал, но спросил, считает ли так он сам. «Да, – сказал А., повторяя слова мамы, словно эхо. – Мне кажется, что я ненормальный. Почему мне не нравится то, что нравится моим друзьям? Не может же быть такого, что все они ошибаются, а я один прав».

Я понимал, почему он так себя чувствует. Во всех культурах и традициях подростками руководит одна сила: социальное давление принадлежать коллективу. Как же тогда объяснить, почему А. не волновало, вписывается ли он в социальные группы или нет? Ответ прост: А. оказался отровертом.

А. испытал большое облегчение, услышав мое объяснение. Я предложил ему прийти ко мне снова после того, как он немного поразмышляет о себе в новом свете. Придя во второй раз, мальчик признался, что наш разговор помог ему увидеть главное: чувство