Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт Страница 11

В своей книге «Камни веков» (1999) ныне покойный Стивен Джей Гулд защищал политическую гипотезу о том, что наука и религия представляют собой две «неперекрывающиеся магистериумы» — две сферы интересов и познания, которые могут мирно сосуществовать до тех пор, пока ни одна из них не посягает на суверенную территорию другой. Магистериум науки — это фактическая истина во всех вопросах, тогда как магистериум религии, по его утверждению, — это область морали и смысла жизни. Хотя стремление Гулда к миру между этими зачастую враждующими точками зрения было похвальным, его предложение не нашло поддержки ни у той, ни у другой стороны. В представлении верующих оно требовало отказаться от любых притязаний религии на фактическую истину и познание естественного мира (включая утверждения о том, что Бог создал Вселенную, творит чудеса или внимает молитвам), тогда как в представлении секуляристов оно наделяло религию чрезмерным авторитетом в вопросах этики и смысла. Гулд вскрыл очевидные примеры нескромной глупости с обеих сторон, однако утверждение, будто весь конфликт между этими двумя мировоззрениями вызван тем, что одна из сторон выходит за рамки своих полномочий, выглядит неправдоподобно, и мало кого из читателей удалось в этом убедить. Но независимо от того, можно ли найти аргументы в пользу предложения Гулда, мое предложение носит иной характер. Возможно, существует область, подвластная исключительно религии, некая сфера человеческой деятельности, в которой наука бессильна, а религия — нет, но это вовсе не означает, что наука не может или не должна изучать сам этот факт. Собственная книга Гулда, по-видимому, и была продуктом как раз такого научного исследования, пусть и довольно неформального. Он взглянул на религию глазами ученого и счел, что видит границу, разделяющую две сферы человеческой деятельности. Был ли он прав? По всей видимости, это научный, фактический вопрос, а вовсе не религиозный. Я вовсе не предлагаю науке пытаться делать то, что делает религия; я предлагаю, чтобы она изучала с научной точки зрения то, что делает религия.

Одно из удивительных открытий современной психологии заключается в том, как легко пребывать в неведении относительно собственного невежества. Обычно мы не замечаем собственного слепого пятна, и люди, как правило, искренне удивляются, узнав, что наше периферическое зрение не различает цветов. Нам кажется, будто различает, но это не так, в чем вы можете легко убедиться сами, если пошевелите цветными карточками на границе поля зрения: само движение вы заметите отлично, но определить цвет движущегося предмета не сможете. Требуется подобная провокация, чтобы отсутствие информации открылось нам. И именно к отсутствию информации о религии я хочу привлечь всеобщее внимание. Мы пренебрегли сбором огромного массива информации о том, что имеет для нас колоссальное значение.

Это может вызвать удивление. Разве мы уже давно не изучаем религию самым внимательным образом? Да, конечно. На протяжении веков велись глубокие и уважительные исследования истории и многообразия религиозных феноменов. Эта работа, подобно богатому материалу, собранному преданными наблюдателями за птицами и другими любителями природы еще в додарвиновскую эпоху, оказывается чрезвычайно ценным ресурсом для тех первопроходцев, которые сейчас — по сути, впервые в истории — начинают изучать религию как природное явление глазами современной науки. Прорыв Дарвина в биологии стал возможен благодаря его глубокому знанию огромного количества эмпирических деталей, скрупулезно собранных сотнями додарвиновских и недарвиновских натуралистов. Их теоретическая неискушенность сама по себе служила важным сдерживающим фактором для его энтузиазма; они собирали факты вовсе не для того, чтобы доказать правоту дарвиновской теории. И мы можем быть в равной степени благодарны за то, что почти вся накопленная к сегодняшнему дню «естественная история религии», если и не является теоретически неискушенной, то по крайней мере не имеет представления о тех теориях, которые она теперь может подтвердить или опровергнуть.

Однако проводившиеся до сих пор исследования вряд ли можно назвать нейтральными. Мы не можем просто подойти к религиозным явлениям и изучать их в упор, словно это окаменелости или соя на поле. Исследователи, как правило, либо проявляют уважение, почтительность, дипломатичность и осторожность, либо демонстрируют враждебность, бесцеремонность и презрение. В подходе к религии практически невозможно сохранять нейтралитет, поскольку многие воспринимают саму нейтральность как враждебность. «Кто не с нами, тот против нас». И потому, поскольку религия столь очевидно важна для столь многих людей, исследователи почти никогда даже не пытались быть нейтральными; они склонялись к излишней почтительности, предпочитая действовать в лайковых перчатках. Либо так, либо открытая враждебность. По этой причине в проделанной работе прослеживается прискорбная закономерность. Люди, желающие изучать религию, обычно преследуют свои скрытые интересы. Они либо хотят защитить свою любимую религию от критиков, либо стремятся доказать иррациональность и тщетность религии вообще, и это неизбежно отравляет их методы предвзятостью. Подобное искажение не является неизбежным. У ученых в любой области есть излюбленные теории, которые они надеются подтвердить, или гипотезы-мишени, которые им не терпится опровергнуть. Однако, зная об этом, они предпринимают множество проверенных временем шагов, чтобы не позволить своей предвзятости исказить сбор доказательств: двойные слепые эксперименты, рецензирование, статистические тесты и многие другие стандартные ограничения, присущие хорошему научному методу. Но в исследованиях религии ставки часто кажутся гораздо более высокими. Если вы считаете, что опровержение гипотезы о том или ином религиозном явлении станет не просто нежелательной трещиной в фундаменте какой-то теории, а моральной катастрофой, вы, скорее всего, пренебрегаете контрольными проверками. По крайней мере, именно так это часто выглядит со стороны.

Это впечатление, верное или ложное, породило петлю положительной обратной связи: ученые не хотят иметь дела с посредственными коллегами, поэтому они склонны избегать тем, где, по их мнению, ведутся посредственные исследования. Этот самоотбор представляет собой досадную закономерность, которая берет начало еще тогда, когда студенты задумываются о «выборе специализации» в колледже. Лучшие студенты обычно присматриваются, и если работы, с которыми их знакомят на первом же вводном курсе по какому-то предмету, не производят на них впечатления, они навсегда вычеркивают эту область из своего списка. Когда я был студентом, физика все еще оставалась самым престижным направлением, а затем космическая гонка привлекла львиную долю талантов. (Своеобразным «ископаемым следом» этого осталась фраза: «Слушай, это же не ракетостроение».) Затем на какое-то время на первый план вышли компьютерные науки, и все это время — на протяжении полувека и более — биология, особенно молекулярная, привлекала к себе многих умнейших людей. Сегодня на подъеме находятся когнитивистика и различные направления эволюционной биологии: биоинформатика, генетика, биология развития. Но в течение всего этого периода