Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко Страница 42

Бюрократии предлагалось оформить это надлежащим образом и начать процесс интеграции территорий в состав России по крымскому сценарию. При этом в расчет не принималось, что никакого кадрового резерва, который можно было бы высадить в органы управления, на аннексированных территориях нет. В частности, гражданская бюрократия понятия не имела, как в Украине, а теперь уже на аннексированных территориях, организован учет чего угодно и есть ли он вообще.

Немало противоречий «новые регионы» вызывали между внутриполитическим блоком Кремля, прежде всего людьми Сергея Кириенко и ФСБ. Первые все еще отвечали за внутриполитические вопросы, поэтому хотели бы видеть понятных для себя руководителей на местах. Со своей стороны, силовики рассматривали новые территории как милитаризованную зону, где у гражданских не может быть власти, — соответственно, их голос в определении назначенцев должен стать решающим.

Особняком стояли финансовые вопросы. Как быть с пенсионерами? Что делать с социальными пособиями? И самое главное — где взять на это деньги? Расходов на интеграцию территорий в федеральный бюджет никто не закладывал.

Здесь помогли дополнительные нефтегазовые доходы. Профицит счета текущих операций платежного баланса России в 2022 году сложился в размере 238 миллиардов долларов[241], превысив практически в два раза показатель 2021 года. На языке экономистов это называется «позитивный торговый шок»: война с Украиной и риски, связанные с возможным эмбарго на российские энергоресурсы, подстегнули нефтяные цены идти вверх. В мирное время правительство бы накапливало эти дополнительные доходы в Фонде национального благосостояния из-за действия бюджетного правила, но его удобным образом приостановили весной 2022 года, так что все вырученные нефтедоллары хлынули в экономику. В дальнейшем это привело к росту цен и, по сути, отказу от столь ценимой Путиным макроэкономической стабильности[242]. Но тогда нефтяными деньгами залили возникающие проблемы.

Сам Путин финансирование новых территорий считал приоритетом, и, соответственно, любые предложения разумно подходить к тратам называл крохоборством Минфина: «Мы тут не в бухгалтерии какой-то работаем». Чиновники, разумеется, президенту не перечили и деньги выделяли исправно, хотя технократы никакого энтузиазма от присоединения новых территорий не испытывали. Те, кому приходилось заниматься войной по служебным обязанностям, воспринимали это как одну из многих задач. Существенная часть бюрократов их попросту игнорировала. Региональные чиновники присматривались к новым местам как к возможному карьерному лифту. Бизнес печально шутил, что «сейчас заставят скидываться, как в свое время на Крым».

Неуклюжие во всех смыслах референдумы были сигналом и Западу, и своим элитам, что у Кремля нет времени на формальности, а территориальные приобретения также являются частью войны. Присоединение украинских областей накануне дня рождения Путина стало своего рода подарком российскому лидеру. При этом сам он заявил, что удивлен решимостью голосования и высокой поддержкой воссоединения. Это значит, что ожидания президента на самом деле были ниже — соответственно, его похвала псевдореферендумов стала подтверждением правильности курса ФСБ и УВП. «К черту процедуры, когда речь идет о сакральных для Деда вещах. Дедушка должен быть доволен», — сформулировал один GRщик из госкомпании.

Ради комфорта и похвалы Путина его сотрудники все чаще стали в своих докладах опускать важные детали того, как выполняются его решения. Это вовсе не означает, что Путину намеренно лгут или его вводят в заблуждение. Однако он сам выстроил отношения с подчиненными таким образом, что для них имеет смысл доносить только картинку, совпадающую с ожиданиями лидера. А уж если подобная информация приходит со стороны ФСБ или каких-то других официальных служб, то разубедить Путина становится практически невозможно.

В результате зачастую президент получает приукрашенную картину, которая не просто соответствует его самым смелым ожиданиям, но и превосходит их. А сотрудники спокойно вздыхают: «Если Путин хвалит, значит, работа сделана как надо».

Запах поражения

Противоречивые сигналы из Кремля нервировали правящий слой. С одной стороны, Путин, Кириенко и силовики онтологизировали войну, с другой, те же люди говорили и вели образ жизни, словно никакого противостояния с Западом нет и это выдумка пропаганды. Конфликт, таким образом, становился разновидностью нормы.

Конечно, технократам не привыкать жить и работать в режиме противоречивых сигналов из Кремля, однако в этот раз хотелось большей определенности: все же война — это не какой-то экономический кризис. А Кремль не мог сформулировать не только какого-то убедительного образа победы, но даже и ответить на важные вопросы. Закончилась ли мобилизация? Технически нет. Какие планы на фронте? Как пойдет, военные знают. Наконец, почему все чаще стало упоминаться ядерное оружие, а близкие к Кремлю политологи начали призывать к упреждающим ударам. Неужели там все так плохо?

Количество упоминаний «ядерной темы» кратно усилилось после мобилизации и референдумов. Постоянное использование этого аргумента беспокоило нобилей. Во-первых, раз тема появилась в публичном пространстве, которое полностью контролируется администрацией президента, значит она перестала быть полностью табуированной в Кремле. Иными словами, Путин или «ястребы» из его окружения всерьез рассматривают такую возможность, и нужно проверить общественное мнение.

Во-вторых, ядерный вопрос активно муссировался в среде провоенных блогеров, явно недовольных провалами российской армии на фронте, ходом мобилизации и вообще состоянием вооруженных сил. Это создавало ощущение, что партия войны, недовольная скоростью «спецоперации», усиливала риторику, пытаясь таким образом повлиять на Путина.

Правда, уже сам факт наличия дискуссии среди околокремлевских экспертов (от Сергея Караганова[243] и Дмитрия Тренина[244] из Высшей школы экономики до сотрудников Российской академии наук[245]) показал, что по ядерному вопросу нет консенсуса. На фоне относительно спокойно рассуждающих экспертов выделялись истеричные пропагандисты и z-патриоты, призывающие атомные бомбы на головы украинцев и их европейских союзников[246]. Но угрозы «ядерной дубиной» пугали прежде всего не Запад и Украину, а своих же технократов. Воспитанные в постсоветские годы, они от родителей усвоили, что снятие атомной угрозы — это большое облегчение. То, что в Кремле начали задумываться о «крайней мере», наводило ужас. «Я понимаю, что, по Деду, мы все мученики с билетом в рай, а они просто сдохнут, но это уже безумием каким-то отдает», — говорил бывший чиновник, вспоминая высказывания Путина на Валдайском форуме.

Напрягались технократы и из-за растущего недовольства военными: «Было впечатление, что мы вот-вот проиграем и начальник нажмет на кнопку в чемоданчике». Дело в том, что публично ругаться на военных перестали стесняться не только провоенные телеграм-блогеры, но и вполне официальные