Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко Страница 32

Совсем необязательно, что неофит, пройдя первую фазу, окажется участником сообщества, но если проявить внимательность и старание, то руководство в той или иной форме будет привлекать новичка к неформальным практикам.

В этом контексте важны иерархия и контроль. Бюрократия строго иерархична[183], и это служит цели секретности: информация распределяется на уровнях «по необходимости». Принцип «need to know» ограничивает знание нижестоящих рамками их узких функций. А высшие начальники составляют как бы внутренний «совет посвященных», осведомленных о полном положении дел и определяющих, что знать остальным.

Внутренний контроль проявляется и через дисциплинарные меры: разглашение служебной тайны карается увольнением или даже уголовным преследованием.

Особенно существенной роль секретности оказывается в сферах государственного управления, связанных с безопасностью, внешней политикой, разведкой, финансами. Государственная бюрократия оперирует большим количеством секретных документов (от грифов «Для служебного пользования» до «Совершенно секретно»). Такая закрытость оправдывается охраной государственных интересов, но социологи отмечают[184], что она одновременно служит и поддержке власти.

«Скоро будем гриф “Совершенно секретно” на список рассылки новогодних открыток ставить», — приговаривал помощник российского министра в середине 2010-х. Шутка довольно скоро материализовалась — одну из поздравительных телеграмм министру принесли в «красной папке». По неизвестной причине отправитель ее «загрифовал».

Впрочем, еще немецкий социолог Макс Вебер предвидел[185] тенденцию: даже демократические общества декларируют ценности открытости, но на практике все более подчиняются «силе секретности». Подобно членам тайного союза, правящий слой нередко проявляет корпоративную солидарность, противопоставляя себя «посторонним». Имея доступ к знаниям, недоступным простым людям, технократы могут считать себя хранителями особой компетенции. Это ведет к превращению знания в капитал власти: кто им владеет, тот и контролирует ситуацию.

Спустя три года после нападения России на Украину пятая часть федерального документооборота стала проходить[186] под грифом «Для служебного пользования». Чиновники объясняли это необходимостью борьбы с санкциями и чувствительной информацией для фронта. Немаловажной причиной было и то, что, имея необходимый доступ, работать с такой информацией им оказалось проще: сокращалось число тех, с кем нужно согласовывать промежуточные решения.

Такая ситуация крайне обеспокоила бизнес. Отсутствие возможности публичной работы с нормативными актами поставило предпринимателей в уязвимую позицию, так как существенное количество решений принималось бюрократией волюнтаристским образом, а регулирование приобрело непредсказуемый, а местами и вовсе вредный характер. Например, правительство закрыло публикацию всех данных по внешней торговле как с миром, так и внутри ЕАЭС[187] (до войны засекречивали только то, что относилось к продукции военного назначения, ядерной энергетики и частично — продукции двойного назначения), данные по выработке нефти и газа, постатейные расходы бюджета, а позже разрешило бизнесу не публиковать существенную часть корпоративной информации[188]. Засекречивание экономической и бюджетной статистики подрывает возможности для осмысленного анализа, а значит — и рациональных решений. Когда официальные данные становятся недоступными, качество аналитики стремительно падает, а публичное обсуждение заменяется догадками и домыслами. На смену независимым оценкам приходят внутренние расчеты госаппарата, которым, однако, доверяют все меньше. У самих чиновников могут быть причины приукрашивать реальность — от желания избежать наказания до стремления продемонстрировать «успехи» начальству. В результате информационный вакуум заполняется искаженной картиной, что только усугубляет управленческие риски.

Сами чиновники часто общаются через документы, но это не мешает им сохранять секреты[189]. Письменное общение не убирает секреты, а просто делает их другими. С помощью документов личный опыт, мысли и даже неформальные практики превращаются в «официальные знания» — предмет работы бюрократии[190].

«Официальное знание» может быть скрыто в служебной переписке за счет использования специальных формулировок, которые понятны лишь ограниченному кругу лиц, а также благодаря тому, что доступ к некоторым документам изначально ограничен внутренними правилами.

Так, чиновники могут специально использовать сложные термины, чтобы документ поняли исключительно сотрудники определенного ведомства. Еще один пример: документ формально открыт, но размещен в таком архиве, доступ к которому разрешен только высшему руководству или лицам со специальным допуском. Часто намеренно используются громоздкие формулировки, корректные, но предельно абстрактные вроде «механизм реализации плана мероприятий программы развития отрасли судостроения» (восемь существительных подряд!), за которыми, впрочем, могут стоять конкретные просьбы.

Вот совершенно нечитаемая формулировка: «По Вашему поручению №*** проведена работа по ускорению сроков строительства участка автомобильной дороги федерального значения М***. По результатам проделанной работы можно констатировать, что строительство участка дороги N не может быть завершено в срок из-за неурегулированных вопросов прав собственности некоторых земельных участков и ошибочных сведений в Государственном земельном кадастре, что может привести к очередному переносу сроков сдачи всего объекта. Просим вас дать поручение Генеральной прокуратуре в рамках своих полномочий провести проверку законности».

За нагромождением казенных слов, которые посторонний вряд ли поймет, скрыт запрос прислать Генеральную прокуратуру к непокорным частным собственникам земли, которые отказываются пускать на свой участок строителей федеральной трассы.

Полная ассимиляция

Навыки работы с неформальными практиками молодые бюрократы получают по месту службы от старших товарищей, становясь членами социальной группы, которую можно назвать «лица, принимающие решения». Это сильно влияет на их идентичность и представления о себе, поскольку такие чиновники становятся аутсайдерами. В данном контексте этот термин означает не «отстающий», а «посторонний» по отношению к обыкновенным людям.

Главная отличительная черта организованных групп аутсайдеров — чувство отклонения от нормы, создающее у них ощущение пребывания в одной лодке. Социолог Говард Беккер называет[191] это формированием «девиантной» субкультуры: «совокупности рутинных практик, воззрений и представлений о том, что такое мир и как в нем жить».

Технократы-аутсайдеры делают своеобразную моральную карьеру, под которой следует понимать постепенное изменение самооценки и мировоззрения человека по мере того, как он осваивает новую социальную роль.

Бюрократия — формально законная структура — на первый взгляд не ассоциируется с «аутсайдерами». Но государственные и корпоративные бюрократы нередко сталкиваются с этическими дилеммами. Строгая секретность, манипулирование информацией, злоупотребление властью и ритуальное следование инструкциям — такие практики могут противоречить общепринятой морали и официальным целям, превращая чиновника в своеобразного «девианта внутри системы». У моральной карьеры есть несколько ступеней. Этот путь прошли многие технократы призыва десятых годов.

Новичок, поступающий на службу в государственное учреждение или крупную корпорацию, переживает этап инициации. С позиции Беккера, это аналогично первым шагам девианта, вступающего в новую субкультуру. На первом этапе индивид еще придерживается «внешних» моральных ориентиров, но стремится освоить правила игры внутри организации.

Официально бюрократия регламентируется формальными нормативами: должностными инструкциями, процедурами, иерархией подчинения. Вебер подчеркивал, что бюрократическая администрация требует строгой дисциплины и неукоснительного соблюдения правил ради эффективности. Преданность порядку — своего рода этос бюрократии. Новому сотруднику прививают ценности точности, аккуратности