Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко Страница 29

Если чиновника приглашали или ему по должности полагалось присутствовать на совещаниях у президента или премьера, то времени на работу оставалось еще меньше.

В российском истеблишменте существует давнее правило: под любое мероприятие с президентом закладывается от трех до пяти часов резерва. Все прекрасно знают, что Путин постоянно опаздывает, не делая исключений и для первых лиц государств. Даже королева Великобритании Елизавета II ждала аудиенции с Путиным 14 минут. Премьер-министр Индии Нарендра Моди потратил на ожидание час, премьер-министр Японии Синдзо Абэ — 3 часа, президент США Дональд Трамп (в 2018 году) — 50 минут. Но «переплюнула» всех Ангела Меркель — ей пришлось ждать российского лидера 4 часа 15 минут.

Время ожидания Меркель совпадает со средним временем ожидания российского чиновника. Бесконечные «посиделки» в кремлевской, ново-огаревской или сочинской приемных способствовали формированию специфического корпоративного духа среди чиновников. Там завязывались дружбы, обсуждались новости и даже решались государственные вопросы. Именно там формировался cremе de la creme правящего слоя — сообщество тех, у кого есть доступ на верхние этажи власти, бюрократов и госменеджеров, принимающих решения. Тем более что первый барьер — попасть в зону ожидания в приемной — они уже преодолели. Затем связи укреплялись через совместные поездки в регионы, отдых на охоте или рыбалке.

После полномасштабного вторжения в Украину дискуссии о новостях и самой войне прекратились, но санкции и их последствия продолжали обсуждать. В том числе, потому что борьба с ними — часть рабочего процесса. Это создало иллюзию, будто санкции появились не из-за войны, а по злой воле тех, кто их вводил.

В результате экономические власти занялись антикризисными мерами, не рефлексируя на тему причины возникновения кризиса. Да и кризиса как бы и вовсе нет, сигнализировали президент и его помощник по экономике Максим Орешкин. А что есть? А есть некоторые трудности.

«Если остановиться и начать думать о происходящем, то становится только хуже, а значит — хуячь [работай] и не останавливайся. В этом хоть какое-то спасение», — устало объяснял чиновник своей знакомой на майской прогулке в лесу.

Премьер Михаил Мишустин и члены его кабинета, сотрудники аппарата правительства и прочие бюрократы пребывали в стабилизационном раже. Тем не менее, к концу мая оптимистов среди российской элиты почти не осталось. Прошлые достижения оказались обнулены военной операцией и санкциями, адаптация экономики к текущим условиям была далека от завершения, а высокая неопределенность не позволяла планировать даже ближайшее будущее.

«Сейчас никто не может похвастаться какими-то реальными успехами, даже перед собственным народом. О том, что думает о нас остальной мир, и говорить нечего. А жизнь будет только ухудшаться, это уже очевидно».

Не привлекая лишнего внимания, состоятельные россияне продолжали выводить капиталы, несмотря на сокращающиеся возможности для их хранения за рубежом. Чиновники среднего уровня — директора департаментов и их заместители — тихо покидали госслужбу и госкомпании. В ведомствах с руководством, которое «все понимало», увольнения проходили относительно легко. Значительно хуже было тем, чье начальство сразу заняло публичную позицию хардлайнеров. Там к уходящим работникам могли пригласить сотрудника ФСБ на так называемую «прощальную беседу», а само увольнение часто затягивали.

В рабочие часы правящий класс демонстрировал лояльность и патриотизм, а вечерами некоторые из них донатили российским волонтерам, которые помогали украинским беженцам (за денежные переводы в Украину уже можно было сесть в тюрьму на 20 лет за госизмену); помогали сиделкам, водителям, няням, уборщицам вытащить родственников из Украины; организовывали транспорт и содействовали уезжающим оппозиционерам, деятелям культуры и журналистам. Нобили словно пытались таким образом купить у совести немного облегчения.

Первое место, впрочем, все равно занимали их собственное благополучие и безопасность. Из-за всеобщей подозрительности делиться планами и оценками ситуации стало рискованно. Разговоров об этом даже в ближнем кругу старались избегать.

К концу мая стало понятно, что война затягивается надолго.

No Politics

Негатив для экономики в первые месяцы войны ценой невероятных усилий удалось смягчить, но проблемы остались. Курс национальной валюты после резкого ослабления в марте неожиданно укрепился до 50–55 рублей за доллар — уровня 2015 года[163]. Это произошло из-за резкого падения импорта, принудительного контроля за движением капитала, а также рекордных доходов от экспорта нефти и газа, особенно на фоне роста цен на сырье.

Западные санкции и ограничения внутри России, которые вводили Центробанк и правительство, поменяли природу формирования курса — теперь основное влияние на его динамику оказывал торговый баланс (соотношение стоимости товаров, вывезенных из страны, и стоимости товаров, ввезенных в нее), а не финансовые потоки, как было до начала войны. В ответ на изменение макроэкономической ситуации Центробанк, пытаясь поддержать кредитование и экономическую активность, начал поэтапное снижение ключевой ставки: с 20 % в марте до 9,5 % в июне.

Сильный рубль — это очень хорошо для импортеров и, соответственно, для потребителей импорта, но только не в ситуации, когда запасы товаров на складах подходят к концу, а сами предприниматели пытаются всеми силами найти новых поставщиков или посредников. Укрепление рубля не устраивало и экспортеров, и чиновников. Первые хотели бы получать за каждый вырученный от продажи сырья доллар как можно больше рублей. Вторым не нравилась волатильность: колебание курса в два раза за три месяца — свидетельство глубокого нездоровья экономики, а не ее силы.

В мае-июне 2022 года российская экономика по-прежнему пребывала в состоянии турбулентности, однако Путину невероятно повезло с конъюнктурой: высокие цены на сырье и повышенный спрос на российские энергоресурсы буквально заполнили бюджет «нефтедолларами». Несмотря на отсутствие явных успехов на фронте, настроение президента улучшалось. «Экономика начала оживать, а Запад плотно сидит на нашей энергоигле», — докладывали ему советники.

В начале лета премьер Мишустин провел представительную стратегическую сессию об «экономическом суверенитете»[164]. Этим модным эвфемизмом стали называть в публичном пространстве процесс перенастройки экономической политики в условиях санкций. На двух ключевых сессиях члены правительства и бизнес обсуждали: есть ли у российской экономики шанс на модернизацию или это все-таки будет деградация? Не превратится ли Россия в бензоколонку для Китая?

Из правительственных кабинетов обсуждения перенеслись в залы Петербургского международного экономического форума (ПМЭФ)[165]. Когда-то это мероприятие позиционировалось как «русский Давос» и служило одной из основных площадок для переговоров с ведущими международными бизнесменами и политиками. Петербург в эти дни преображался: сюда съезжался весь цвет страны, весь бомонд. Цены