Эндшпиль Европа. Почему потерпел неудачу политический проект Европа. И как начать снова о нем мечтать - Ульрике Геро Страница 20

совершил свой разворот к популизму10, Австрийская партия свободы (FPÖ) прочно закрепилась у власти в Австрии. В 2016 году, после проведенной Партией независимости Соединенного Королевства (UKIP) мобилиза-ции [евроскептиков на референдуме], британцы вышли из ЕС: суверенистская Европа радовалась «возврату к истокам», ЕС только посматривал на все это, и почти все политики вели себя как ни в чем не бывало. Никто больше не хотел защищать ЕС как политический проект.

Германия не могла или не хотела связывать с общеевропейским контекстом положительное сальдо своего торгового баланса, полученное в Европе в основном за счет зарплатного демпинга. В то же самое время когда Германия еще напол-няла свою казну благодаря отрицательным ставкам по своим государственным облигациям в период банковского кризиса11, немецкая бульварная пресса – и не только она – с пеной у рта провозглашала: «Keine Transferunion! » — « Никакого транс-ферного союза!»*

Вместо этого Германия предалась своей новой любви – экспорту в Китай, который вырос с 37,3 млрд евро в 2009-м до 64,9 млрд евро в 2011 году, достигнув самого высокого уровня, не превзойденного до сих пор. Отношения со странами

*

Трансферный союз: имеется в виду союз, основанный на трансфе-рах – регулярном перераспределении средств из богатых стран и регионов в более бедные [по образцу внутригерманского бюд-жетного перераспределения между землями].

БРИКс – Бразилией, Россией, Индией и Китаем – были в трен-де. Ключевые моменты для периода с 2012 по 2014 год: банковский кризис, бегство Германии с внутреннего рынка ЕС к странам БРИКс и геостратегические намерения США в отношении Украины – всё это должно рассматриваться вместе. Ведь тот профицит торгового баланса Германии ( German Trade Sur-plus), который всё больше раздражал США, складывался и продолжает складываться благодаря отношениям со странами БРИКс. Основной предпосылкой этого профицита был дешевый российский газ, а Китай, член БРИКс, с его огромным рынком был настоящим Эльдорадо для примерно 600 немецких «скрытых чемпионов» ( Hidden German Champions) – тех немецких средних компаний, занятых в машиностроительных или технологических отраслях, чьих названий никто не знает, но которые производят высокотехнологичные нишевые продукты, востребованные Китаем в больших количествах.

Германия как связующий узел

Как снова и снова подчеркивается во всех американских гео-стратегических текстах, Германия была страной-шарниром, от которой многое зависело. Со временем Германия получила почти во всех сферах политики ЕС, например в управле-нии евро или политике по отношению к беженцам, чуть ли не гегемонистскую позицию в институциональном плане, и в то же время она имела наилучшие и важнейшие отношения с Россией. Однако как связующее звено между ЕС и Россией она взяла на себя слишком много. Правда, с 2012 года Германия стремилась демонстрировать во внешней политике больше европейской и международной ответственности, что было всё более востребовано по всей Европе. Например, после того как Германия неожиданно воздержалась при голосовании в Совете безопасности [17 марта] 2011 года по вопросу Ливии, за что ее резко критиковали, в ноябре того же года министр иностранных дел Польши Радек Сикорский в своей речи в Берлине посетовал: «Германской мощи я сегодня боюсь меньше, чем германского бездействия».12 Эта новая ответственность Германии в мире усердно рекламиро-валась на Мюнхенской конференции по безопасности в 2012 и 2013 годах в выступлениях Иоахима Гаука и Ангелы Меркель.

Впервые началась работа над стратегией национальной безопасности Германии, которая хотя и не была опубликована, тем не менее оппонировала европейской стратегии безопасности, которую предстояло переписать заново в 2014 году, спустя десять лет [после принятия ее первой версии в декабре 2003 года].

Это были годы, когда Германия действовала глобально в одиночку – « Germany goes global alone» 13. Европа уже не была якорем немецкой политики, Россия еще им не стала – и в гла-зах американцев не должна была стать. Прежде всего, Германии не удалось европеизировать свою политику в отношении России, например газопровод «Северный поток-I». Таким образом, немецкий узел оказался слишком перетянут. Его вы-рывало одновременно из европейского и русского крепления.

Повернется ли Германия к России или будет работать над Европой? И главное: сможет ли она в качества узла-шарнира одновременно исполнять и то и другое? Этот вопрос уже как минимум на протяжении двух столетий является центральным для европейской геостратегии. А в 2014 году была упущена хо-рошая возможность положительно решить его.

Банковский кризис мог бы оказаться для Германии моментом для выполнения ее давнего обещания о сопряжен-ности немецкого объединения с европейским, например, через последовательное осуществление бюджетно-налогового (Fiskal-) и политического союза. И одновременно с этим cвершением политического союза Германия могла бы использовать свой вес и привести всю Европу к совместному континентальному мирному порядку, расширить партнерство с Россией и странами БРИКс и, таким образом, реализовать обе свои цели, заявленные в 1989 году. Но Германия не прошла этот стресс-тест, причем, возможно, она и не могла его пройти – поскольку США делали всё от них зависящее, чтобы именно это предотвратить, а начиная с 2014 года им пришлось форсировать свои усилия.

Мечта о континентальном мирном порядке закончилась для американской стороны самое позднее на мюнхенской речи Путина 2007 года. «Северный поток» и ажиотаж вокруг БРИКс подоспели слишком поздно, чтобы суметь экономически исправить то, что уже было сломано стратегически. Кроме того, дискурс о политической Европе закис после банковского кризиса и кризиса с беженцами, как водоем при недостатке кислорода. Тем временем США продолжали невозмутимо проводить свою стратегию по откалыванию Европы от России, ключевым элементом которой должна была стать Украина – начиная с Майдана 2014 года.

Культурная гегемония и тоталитаризм наоборот

В кооперативном, партнерском порядке, к которому стремились в 1989-м, на тот момент было бы важно, а может быть, и еще возможно совместно прийти к новой концепции цивилизационной и экономической модели и пойти навстречу России. Ведь и западная модель цивилизации демонстрирует всё больше недостатков: истощенные общества, социальные волнения, а как реакция на них – популизм и национализм, растущее смешение демократии и демократуры, авторитарные черты также и на Западе (совсем недавно давшие о себе знать в политике антикоронавирусных мер), обнищание и рефеодализация, ограничение плюрализма мнений, культурный регресс. Это происходит на фоне экологической катастрофы и нехватки ресурсов (за что несет ответственность западный турбокапитализм), и это проблемы западных обществ, которые поэтому не могут претендовать на «побе-доносный» для своих некогда либеральных демократий «конец истории».

В то время как США и Европа всё больше сползают в «тоталитаризм наоборот» (Шелдон Волин)14, при котором, хотя система и остается формально демократической, но, например, коридор мнений в