Экономика каменного века - Маршалл Салинс Страница 14

преодолеть последствия распределения естественных ресурсов пищи, но и позволило сообществам времен неолита поддерживать высокий уровень социального порядка в сложных природных условиях. Теперь люди получили возможность собирать в высокий сезон достаточный урожай, чтобы прокормиться в период, когда растительная пища вовсе отсутствовала. Возникшая стабильность социальной жизни была принципиальным моментом для ее материального расширения. Культура шла от одного триумфа к другому – и это шествие было чем-то вроде последовательного нарушения биологического закона минимума, – пока не доказала, что способна поддерживать человеческую жизнь даже в открытом космосе, в условиях естественного отсутствия гравитации и кислорода.

Тем временем другие люди умирали от голода на рыночных площадях Азии[40]. Эволюция происходила не только в области технологий, но и структур, и в этом отношении ситуация напоминала дорогу из легенды, где путник с каждым шагом по направлению к цели отдаляется от нее на два. Развивались структуры как политические, так и экономические – власти и собственности. Сначала они эволюционировали внутри обществ, а теперь всё больше между ними. Несомненно, что эти структуры представляли собой необходимые функциональные организации технического развития, однако внутри тех сообществ, которым они помогли обогатиться, они формировали дискриминационное распределение богатств и различия жизненных укладов. Самые примитивные народы планеты мало чем владеют, однако они не бедны. Бедность – это не какой-то конкретный мизерный объем располагаемых благ и не просто соотношение между средствами и целями. Бедность – это прежде всего отношения между людьми, это социальный статус. В этом смысле бедность является изобретением цивилизации. Бедность росла вместе с цивилизацией – одновременно как возмутительное различие между классами и, что еще важнее, как форма даннических отношений (tributary relation), способных приводить к тому, что крестьяне-земледельцы более уязвимы для стихийных бедствий, чем любое зимнее стойбище эскимосов Аляски.

Исходя из всего сказанного, мы имеем полное право рассматривать современных охотников в историческом ключе как точку отсчета эволюции. Однако этим правом не следует пользоваться легкомысленно. Являются ли охотники, обитающие в маргинальных зонах, например бушмены Калахари, более показательной иллюстрацией палеолитического состояния, чем индейцы Калифорнии или северо-западного побережья? Пожалуй, нет. Более того, сами бушмены Калахари, вероятно, не являются репрезентативным примером даже для охотников из маргинальных зон. Для образа жизни большинства сохранившихся до наших дней охотников-собирателей характерны примечательное отсутствие лидеров и исключительная праздность. Чего не скажешь о меньшинстве, ведущем совершенно иную жизнь. В качестве примера приведем австралийских мурнгинов: «Первое впечатление, которое наверняка сложится у любого внешнего наблюдателя, оказавшегося в полноценно функционирующей группе мурнгинов на востоке Арнемленда, – это впечатление согласованного труда <…>. Кроме того, он наверняка удивится, что, за исключением совсем маленьких детей, <…> здесь отсутствует безделье» (Thomson, 1949a: 33–34). Между тем нет никаких свидетельств, что мурнгины испытывают больше проблем с добычей средств к существованию, чем другие охотники (ср.: Thomson, 1949b). Мотивы их необычайного усердия заключаются в другом – в «сложной и предъявляющей множество требований церемониальной жизни», а именно в сложном цикле церемониального обмена, который придает престиж ремеслу и торговле (Thomson, 1949a: 26, 28, 34f, 87 passim). Большинство других охотников это не интересует. Их существование относительно бесцветно, сосредоточено лишь на поглощении пищи и ее неспешном переваривании. Культурная ориентация этих охотников не дионисийская или аполлоническая, а «желудочная», как выразился Джулиан Стюард по поводу североамериканских шошонов. Впрочем, ее можно представить и дионисийской, иначе вакхической: «Поесть для дикаря – всё равно что выпить для европейского пьяницы. Эти люди с пересохшим горлом и вечно жаждущей душой охотно закончили бы свои дни в бочке с мальвазией, а дикари – в горшке, полном мяса; одни способны говорить только о выпивке, другие – только о еде» (Le Jeune, 1897: 249).

Надстроечные структуры этих обществ как будто оказались размыты, и остались лишь голые скалы – средства к пропитанию, – а поскольку добывать их легко, у людей остается достаточно времени, чтобы удобно устроиться на этих скалах и вести о них разговоры. Напрашивается гипотеза, что этнография охотников и собирателей в значительной степени представляет собой летопись неполноценных культур (incomplete cultures). Хрупкие циклы ритуалов и обмена, возможно, были бесследно утрачены на самых ранних этапах колонизации, когда отношения между группами, которые и породили эти циклы, подверглись атаке и приняли на себя сокрушающий удар. Если это так, то «изначальность» общества изобилия требует переосмысления, а эволюционные схемы – ревизии. И всё же эту часть истории всегда можно извлечь, если учиться у современных охотников: «экономическая проблема» легко решается палеолитическими методами. Ведь только когда культура достигла вершины своих материальных достижений, она воздвигла храм Недостижимому – Безграничным Потребностям.

Домашний способ производства: структура недопроизводства

Эта глава основана на наблюдении, явно противоречащем тезису о первозданном «изобилии», для доказательства которого мы только что предприняли немало усилий – а именно: для первобытных (primitive) экономик характерно недопроизводство. Представляется, что в основной массе такие экономики – как сельскохозяйственные, так и досельскохозяйственные – не реализуют свой потенциал. Рабочая сила используется в недостаточной степени, технологические средства задействованы не полностью, природные ресурсы остаются неосвоенными в должной мере.

Дело не просто в том, что для первобытных обществ характерен низкий объем производства. Проблема имеет комплексный характер: объем производства низок по сравнению с существующими возможностями. При таком понимании «недопроизводство» не обязательно противоречит первозданному «изобилию». Все материальные потребности людей можно легко удовлетворить, даже если экономика функционирует не на полную мощность. По сути, недопроизводство, наоборот, оказывается условием изобилия: если учесть, что в тех местах, где распространена первобытная экономика, преобладают скромные представления об «удовлетворении потребностей», рабочую силу и другие ресурсы не требуется эксплуатировать в полной мере.

Так или иначе, признаки недопроизводства присутствуют во многих частях первобытного мира, и первоочередная задача этой главы – дать некоторое представление об этих свидетельствах. Более важным моментом, выходящим за рамки любых исходных попыток объяснения, представляется обнаружение этой тенденции – а точнее, нескольких взаимосвязанных тенденций – в результатах, демонстрируемых первобытной экономикой. Моя гипотеза заключается в следующем: недопроизводство заложено в природе рассматриваемых нами экономик, то есть экономик, организация которых основана на семейных группах и отношениях родства.

АСПЕКТЫ НЕДОПРОИЗВОДСТВА

Недоиспользование ресурсов

Источником основных свидетельств недоэксплуатации производственных ресурсов выступают сельскохозяйственные общества, в особенности те, где распространено подсечно-огневое земледелие. Вероятно, такая ситуация возникла в результате исследовательских процедур, а не вызывающих сомнения особых привилегий хозяйства «натурального» типа. Аналогичные утверждения делались и в отношении охотничьих и скотоводческих экономик, но преимущественно на основании разрозненных свидетельств, не подкрепленных пригодными для анализа количественными показателями. С другой стороны, подсечно-огневое земледелие дает уникальный материал для количественной оценки экономического потенциала. Кроме того, почти во всех исследованных до недавнего времени случаях – пока немногочисленных, но относящихся к самым разным частям планеты, в особенности к