Великий шейх суфизма. Опыт парадигмального анализа философии Ибн Араби - Андрей Вадимович Смирнов Страница 7

В нашу задачу, конечно, не входит сколько-нибудь подробное исследование подобных парадигм. Вместе с тем представлялось необходимым упомянуть о них, чтобы выявить различие между парадигмами, регулирующими чисто рациональное мышление, и теми, что присутствуют в других сферах интеллектуальной деятельности. Различие это состоит не только в том, что в первом случае они обязательно эксплицируются максимально исчерпывающе и строго, тогда как во втором могут быть латентными или расплывчатыми, и даже не столько в этом. Более существен, на наш взгляд, тот факт, что эксплицитность или латентность парадигмы зависят от того, выражена ли она на языке регулируемого ею феномена или нет и соответственно может ли она в своем эксплицированном виде составить органичную часть структуры самого феномена или же останется за ее рамками. Из этого различия вытекает весьма важная черта, определяющая, так сказать, жизнь парадигмы: она принимается, скажем, ученым совершенно сознательно, постоянно находясь «перед глазами» и являясь пробным камнем, позволяющим выверять свои выводы, а в творчестве художника или литератора оттесняется в план бессознательного. В первом случае процесс обучения во многом сводится к передаче парадигм, во втором эта передача носит скорее подчиненный характер.

Что касается философии, то она, думается, в плане парадигмальности мышления занимает особое место. Это тот род интеллектуальной деятельности, которая регулируется парадигмами второго типа (то есть неэксплицированными в самих философских учениях, но латентно в них содержащимися) и в то же время способна создавать парадигмы первого типа. Поясним это положение.

Возражение против тезиса о парадигмальности философского мышления обычно исходит из представления о философии как рефлексии над предельными основаниями мира, которая в таком качестве должна быть свободна от всяких догматических ограничений. Против этого трудно возразить, Означает ли это, однако, что философское мышление свободно парит в эфире мысли, абсолютно не признавая никаких рамок и ограничений, двигаясь куда пожелает? Пожалуй, лучшим примером абсолютно свободного философского мышления служит античная софистика, которая, избавившись от всяких парадигм, обнаружила тем самым и бесперспективность такого принципа развития мышления, и не случайно слово «софист» несет пренебрежительный оттенок. Аристотелевская логика, явившаяся ответом на эту безграничную, беспарадигмальную свободу мышления, обернувшуюся совершенной бесплодностью и неопределенностью, была, вероятно, первой эксплицитно выработанной в европейской философии парадигмой.

Представленная в виде аксиом парадигма логики была сформулирована на том же языке, на котором могли формулироваться логические теории; она, таким образом, стала составной частью их структуры. Заметим, что эта метаморфоза, происшедшая в недрах философии и выразившаяся в достижении эксплицированной формулировки парадигмы и, как следствие, вхождении ее в качестве важнейшей составной части в содержание возникающих на ее основе теорий, привела к автономизации логики. Эта область философствования обрела в своей эксплицированной парадигме собственную, независимую опору и на ее основе смогла очертить поле своей деятельности, нормы и требования, которым эта деятельность должна была удовлетворять, и тем самым выделиться из общих недр философии.

Сходные процессы можно наблюдать и в становлении математики как самостоятельной области знания: ее парадигма на собственно математическом языке эксплицитно формулируется Евклидом, после чего входит составной частью в математические теории и определяет поле деятельности и критерии проверки математического мышления. Математика становится самостоятельной наукой после долгого периода функционирования в качестве философского учения (пифагореизм). Хотелось бы подчеркнуть: дело обстояло не так, что логика и математика первоначально уже «содержались» в философии готовыми «составными частями», которым оставалось лишь отделиться от «материнского тела». Процесс эксплицитного формулирования парадигмы в какой-то области философствования — глубоко творческий процесс, принципиально меняющий статус затрагиваемой им сферы. Интуитивные попытки достичь логической ясности в доаристотелевском философствовании или математизированное философствование пифагорейцев кардинально отличаются от парадигмальных логики и математики. Философия способна творчески развиваться, и не формулируя эксплицитных парадигм, т.е. не приводя к возникновению того, что в европейской традиции принято называть автономными науками. Это относится к средневековой европейской философии и, по-видимому, многим неевропейским философиям. Наверно, не будет ошибкой сказать, что экспликация самостоятельных парадигм в рамках философии — скорее исключение, чем правило.

В новое время европейская философия пережила бурный процесс экспликации парадигм самостоятельных естественных наук, выделившихся из натурфилософии; эти парадигмы были описаны Т.Куном [56], которому мы и обязаны применением самого термина в этом контексте[13].

Заметим, что парадигмализация логики, математики и естественных наук, приведшая к их самостоятельности, отнюдь не повлекла полного выделения из собственно философии той области, которую эти науки начали считать предметом своего суверенного изучения. Философия после Аристотеля не раз пыталась развить неформализованную, не имеющую эксплицированной парадигмы логику; пифагореизм и неопифагореизм сохраняли свое влияние в философии долгое время после оформления математики как самостоятельной науки; появление естественных наук не только не положило конец поиску метафизических оснований природных явлений, но даже стимулировало его.

Таким образом, парадигмы первого типа возникают в рамках философии и конституируют «подведомственные» им области знания как самостоятельные. Из данного общего положения есть и немало исключений, касающихся разделения и возникновения новых наук в XIX—XX вв., но все же этот процесс в любом случае опирается на ту парадигмализацию, которая произошла в рамках философии на заре нового времени, и без нее был бы невозможен.

Что касается парадигм второго типа, которые, по нашему мнению, регулируют среди прочего и философское мышление, то они, не будучи эксплицитно сформулированы в пределах собственно регулируемых ими сфер интеллектуальной деятельности, становятся предметом изучения специальных наук. И если парадигмы в области литературы и искусства описываются в литературоведении и искусствоведении, то вполне естественно предположить, что среди задач истории философии должна фигурировать и такая, как выявление и описание философских парадигм.

Мы попытаемся показать свое понимание возможных путей осуществления этой задачи в общем плане, проиллюстрировав эти положения на материале средневековой арабской философии. Но прежде чем переходить к разговору по существу, хотелось бы сделать следующее замечание.

Парадигмальность мышления, о которой здесь идет речь, отнюдь не тождественна его догматичности, хотя постулаты парадигмы в чем-то похожи на догмы: они столь же предзаданны и столь же принимаемы «на веру» без обсуждения. Однако существенной чертой, определяющей догматическое мышление, является исчерпывающий характер установленных догм: они не только определяют границы деятельности мышления и критерии его оценки, но и полностью структурируют эту его область, прочерчивая в ней все допустимые ходы. Догматическое мышление, если и остается в чем-то свободным, так это в выборе малозначительных тропинок между раз и навсегда проложенными магистралями и дорогами. Поэтому мышление, опирающееся на некоторую парадигму (будь то первого или второго типа), представляется идеальной «золотой серединой», промежуточным случаем между мышлением софистического типа, абсолютно и безгранично свободного,