История философии - Энтони Грейлинг Страница 54

В связи с этим возникает и сложный вопрос о предопределении и предведении, которые, по всей видимости, являются атрибутами всеведения. Как известно, это вступает в противоречие со свободой воли и способностью человека к самостоятельному действию. Это также ставит перед Августином непреодолимые проблемы, связанные со временем. В трактате «О граде Божием» Августин говорит: «Бог объемлет Своим неизменным и вечным взором всё, что совершается во времени: и будущее, и настоящее, и прошедшее... Его знание трех времен не меняется так, как наше, ибо в Нем Самом нет перемены». Это не согласуется с его утверждением в «Исповеди» о том, что будущего не существует. Там он говорит, что предсказание — это лишь истолкование имеющихся в настоящем знаков или признаков, указывающих на то, как всё обернется, из чего следует, что неверно говорить, будто будущее можно увидеть, поскольку «будущего еще нет, а если его еще нет, то оно не существует». Этот довод был направлен против прорицателей и ведьм, заявлявших, будто они могут предсказывать судьбу, но он в той же мере служит и аргументом против божественного предведения. Другое учение Августина — о том, что будущее не является будущим для Бога, но предстоит пред Ним наряду с настоящим и прошлым, поскольку для Него все времена едины, — тоже не спасает положение. Ведь с нашей точки зрения это означало бы, что существует некое будущее, которое с позиции нашего настоящего уже реально, что противоречит отрицанию его существования со стороны самого же Августина.

Тем не менее Августин высказывает интересную мысль: хотя мы и говорим о прошлом, настоящем и будущем, под этим мы подразумеваем прошлое относительно настоящего, настоящее относительно настоящего и будущее относительно настоящего. Он признается, что не знает, что представляет собой само время: если вы попросите меня встретиться завтра в определенный час, говорит он, я смогу это сделать; но если вы спросите меня, что такое время само по себе, я не найдусь с ответом. При этом для него было крайне важно вывести Бога за рамки существования во времени, дабы ответить тем, кто спрашивает: «Что делал Бог до того, как сотворил небо и землю?» Ведь задающие подобный вопрос могут спросить и следующее: «Почему Он не продолжал пребывать в бездействии? Или почему бы Ему вновь не вернуться к бездействию, как прежде? И вечен ли Он на самом деле?» Ответ Августина заключается в том, что Бог «изъят из отношений времени»*. И более того, до того как Бог создал «времена» (прошлое, настоящее и будущее), времени не существовало.

В своих многочисленных трудах, посвященных разъяснению христианского богословия, Августин предвосхитил ряд философских идей, которые приобрели важное значение в более поздние эпохи. Его размышления о справедливой войне, как уже отмечалось, послужили Аквинскому материалом для разработки теории справедливой войны; он предвосхитил «онтологическое доказательство» бытия Бога, сформулированное Ансельмом; и он на 1200 лет опередил Декарта, предложив собственную версию формулы «мыслю, следовательно, существую», — он пишет: fallor ergo sum, «Если я ошибаюсь, я существую», хотя до него эта мысль встречалась у Плотина, а до Плотина — у Аристотеля. На самом деле Августин был настолько увлечен этой мыслью, что повторял ее в различных трудах семь раз. Декарт почти наверняка узнал о ней еще в школьные годы в Ла-Флеш, где его учителя-иезуиты были почитателями Августина.

И наконец, замечания Августина о том, как дети учатся языку, цитируются Людвигом Витгенштейном в самом начале «Философских исследований» — в качестве примера ошибочного взгляда. Впрочем, некоторые склонны считать, что изо всех трудов Августина наибольшим очарованием обладают чисто автобиографические ранние главы его «Исповеди».

БОЭЦИЙ (477–524)

Аниций Манлий Северин Боэций был христианским римским аристократом, родившимся на самом закате Западной Римской империи; последний император Запада, Ромул Августул, был низложен за год до рождения Боэция. Новый правитель Италии, остготский завоеватель Теодорих, был, однако, человеком просвещенным, получившим образование в Константинополе; его вполне устраивало, что римский образ жизни продолжался почти так же, как и прежде, поэтому Боэций и его семья жили в Риме точно так же, как жили бы при империи.

Боэций получил блестящее образование в лучших римских традициях; он владел греческим языком так же свободно, как и латынью, и мог бы продолжать свою размеренную ученую жизнь, изучая и переводя философскую классику, если бы не согласился занять высокую должность в правительстве Теодориха, резиденция которого находилась в Равенне. Это было ошибкой: находиться в центрах самовластия всегда опасно. Как он сам повествует в своем трактате «Утешение философией», Боэций был арестован и предан суду по обвинению в государственной измене и занятиях магией — обвинениям, по всей видимости, сфабрикованным в результате придворной интриги. По всей видимости, его казнили, но не раньше, чем он завершил «Утешение философией» — книгу, которая принесла ему наибольшую известность.

Честолюбивая задача, которую Боэций поставил перед собой в юности, заключалась в том, чтобы перевести и прокомментировать все труды Платона и Аристотеля. В итоге ему удалось завершить работу над аристотелевскими «Категориями» и трактатом «Об истолковании», а также написать комментарии к «Введению» Порфирия и «Топике» Цицерона. Он был автором учебников по арифметике и логике, и хотя он также создал теологический труд под названием Opuscula Sacra, его главной страстью оставалась логика, в которой он был последователем Порфирия.

В своем «Введении» Порфирий ставит ряд вопросов об универсалиях — свойствах или качествах, которые могут быть общими для множества единичных вещей, таких как краснота, круглость, человеческая природа, — но откладывает их подробное обсуждение как слишком сложное для вводного труда. Тем не менее он формулирует вопросы, на которые необходимо дать ответ. Существуют ли универсалии отдельно от единичных вещей, в которых они воплощаются? Или же существуют только единичные вещи, и в таком случае универсалии суть лишь понятия — просто имена, которые мы приписываем множеству различных единичных вещей, чтобы указать на их сходство? Если универсалии действительно существуют отдельно от единичных вещей, то телесны (физически) они или бестелесны, и в любом случае — каким образом единичные вещи их воплощают? Это та же самая проблема, с которой столкнулся Платон при рассмотрении отношения Форм к единичным вещам, о чем идет речь в его диалоге «Парменид».

Боэций утверждал, что универсалии не являются