Что же это такое — метаэтика? - Мэттью Крисман Страница 19

Некоторые критики неоаристотелевского подхода усматривают проблему в том, что сама исключительность человеческого разума подрывает любые притязания Херстхауз на то, чтобы считаться этическим натуралистом. В конце концов, можно признать, что способность действовать на основании доводов разума отличает человека от других животных, но то же самое можно сказать и о многих других способностях и склонностях. Для человека также характерна способность принимать абсурд и радикальную свободу, которые приходят с полным отказом от рациональности. Но мы обычно не рассматриваем подобные черты как этические добродетели. Поэтому у нас может возникнуть вопрос: что же делает разумность столь особенной?

Другое, более общее опасение, высказываемое критиками, заключается в том, приходят ли неоаристотелики в итоге к правдоподобному объяснению того, что представляют собой этические факты. В конце концов, существует множество характерных для человека черт — даже таких, в том числе критически зависящих от нашей разумности, — которые, по-видимому, способствуют морально сомнительному поведению. Например, ведение тактических войн, разведение животных ради пропитания, ложь о супружеской неверности, предпочтение единоверцев, а также поиск и истощение запасов углеводородного топлива — все это элементы того, что этолог или антрополог мог бы описать как характерный для человека образ жизни. Но мы, безусловно, можем усомниться в том, действительно ли мы должны быть такими с этической точки зрения. Проблема здесь методологическая: если наша цель — дать трактовку этических фактов, позволяющую вписать их в естественный мир, но в итоге предложенная теория рисует этические факты радикально отличающимися от того, какими мы дотеоретически их себе представляли, можно возразить, что эта теория на самом деле объясняет вовсе не то, что мы изначально хотели понять.

В ответ неоаристотелик мог бы попытаться сосредоточиться на характерных для человека образах жизни, которые мы дотеоретически признаем этически хорошими, стремясь прийти к рефлексивному равновесию между нашими дотеоретическими интуициями и систематической этической теорией. Эта методология характерна для большинства направлений этического теоретизирования. Однако, когда дело доходит до определения этически хороших и характерных для человека образов жизни, мы сталкиваемся с серьезным риском того, что различия между культурами и субкультурами окажутся столь велики, что нам не удастся выделить ничего, что можно было бы использовать для определения конкретно этических добродетелей.

Ключевой момент: неоаристотелевские натуралисты стремятся прийти к этическим выводам из посылок о человеческой природе. Если эти посылки можно обоснованно трактовать как естественные факты, то вытекающие из них этические факты будут иметь определенные основания претендовать на то, чтобы вписаться в число других естественных фактов.

• РЕЛЯТИВИЗМ КАК ФОРМА НАТУРАЛИЗМА.

Последнюю форму этического натурализма, которую я хочу представить (за исключением упомянутой в приложении), не всегда рассматривают как разновидность метаэтического реализма, но я полагаю, что есть веские основания относить по крайней мере некоторые версии этого взгляда к реалистическим теориям, которые мы уже изучили в этой главе. И такой шаг позволит высветить особенно сложный для нашего исследования метаэтики вопрос о том, что именно мы имеем в виду, говоря, что некий факт является реальным.

Этот взгляд представляет собой форму релятивизма. Но нам следует быть осторожными в отношении того, какую именно форму релятивизма мы обсуждаем. В антропологии широко распространено представление о том, что правильное и неправильное относительны по отношению к различным «моралям», «образам жизни» или культурам. Часто это выдвигается как чисто дескриптивное утверждение: разные группы людей придерживаются разных норм, и те нормы, которых они придерживаются, определяют, какие именно вещи они считают морально правильными и неправильными. Подобный антропологический релятивизм, однако, еще не представляет собой взгляда на природу этических фактов. Ведь можно соглашаться с антропологическим релятивизмом и при этом считать, что какой-то один свод норм является истинным или правильным — возможно, это те нормы, к которым мы приближаемся в ходе исторического прогресса, а возможно, это наименьший общий знаменатель для моральных систем всех различных культур. Чтобы получить концепцию, называемую метаэтическим релятивизмом, нам нужно пойти дальше и утверждать, что просто-напросто не существует такого понятия, как правильность или неправильность поступка сама по себе, но существует такое понятие, как правильность или неправильность поступка относительно той или иной морали, образа жизни или культуры. Сравните: не существует понятия законности самой по себе или нахождения слева или справа самого по себе, но только относительно определенной юрисдикции или точки зрения.

Если вы придерживаетесь этого мнения, то иной тип фактов начинает казаться возможным кандидатом на то, чтобы быть одновременно этическим и естественным: факты о ценностях или нормах различных людей или групп людей. Возможно, сама природа фактов о том, что является этически правильным/неправильным и хорошим/плохим, такова, что эти факты по самой своей сути относительны по отношению к различным образам жизни или культурам. Существует множество способов развить эту идею, и мы не сможем рассмотреть их все здесь, но нам следует отметить различие между двумя версиями метаэтического релятивизма.

В одной версии мы пытаемся осмыслить утверждение о том, что ничто не является правильным или неправильным само по себе, доказывая, что мораль, в некотором смысле, находится в глазах смотрящего. Возможно, «для меня» неправильно, чтобы пары жили вместе до брака, а «для вас» это вполне допустимо. Или, возможно, «для нашей культуры» женщинам разрешено выбирать, носить ли платок на публике, тогда как «для какой-то другой культуры» этот выбор запрещен. Такой способ развития этого взгляда превращает этические факты (в той мере, в какой они существуют) в своего рода отражения или тени субъективных или интерсубъективных реакций людей. Поскольку это делает этические факты глубоко зависимыми от сознания и необъективными, такой взгляд обычно рассматривается как форма антиреализма, а не реализма в отношении этических фактов.3

Однако другой способ осмыслить утверждение о том, что ничто не является правильным или неправильным само по себе, состоит в том, чтобы доказать, что мораль — это всего лишь один из многих сводов правил, существование и природа которых представляют собой вполне естественный феномен, открытый для эмпирического исследования, даже если применение этих правил ограничено определенной культурой или местом. Например, существует факт относительно законности вождения по правой стороне дороги. Но тот факт, что это законно в Северной Америке и континентальной Европе, но незаконно в Великобритании, Австралии и Индии, не означает, что соответствующие законы нереальны. Вы можете задаться вопросом, каков закон Японии на этот счет, и это то, что вы можете выяснить, изучив