Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб Страница 18

что шимпанзе с открытыми ранами ловят насекомых и затем натирают ими раневую поверхность (по‐видимому, эти насекомые содержат вещества, облегчающие заживление). Иногда шимпанзе натирали насекомыми раны других членов группы. Саузерн описала один поразительный пример, когда “у взрослого самца Литтлгрея была открытая рана на голени, и Кэрол, взрослая самка, чистившая ему шерсть, вдруг протянула руку и поймала насекомое… Больше всего меня поразило, что она вручила его Литтлгрею, он потер им свою рану, а затем Кэрол и еще два других взрослых шимпанзе тоже потрогали рану и потерли ее насекомым. Трое неродственных друг другу шимпанзе проявили такое поведение, похоже, единственно ради блага члена их группы”[126]. Как мы вскоре убедимся, некоторые ученые все еще сохраняют скепсис в отношении того, бывает ли просоциальное поведение (любое поведение на благо другого) у иных видов, кроме нашего собственного. Но связь с эмоциональными механизмами типа эмпатии (способности разделять с другим его состояние, понимать его и адекватно реагировать) ошеломляет еще больше.

Вскоре после того, как у меня начался учебный курс приматологии под руководством Франса де Вааля, я приступила к работе ассистентом в его лаборатории по изучению бурых капуцинов. В первый день, когда я туда пришла, красивая самка по кличке Винтер приблизилась к решетке вольера и почмокала в мою сторону губами – жест дружелюбия, которым капуцины часто приветствуют друг друга. Моментально очарованная, я инстинктивно почмокала ей в ответ и до сих пор храню ее фотографию у себя в офисе – знак нашего первоначального эмоционального взаимодействия. Многочисленные исследования последних десятилетий свидетельствуют о проявлении эмоций другими видами, так что ныне трудно отстаивать устаревшие картезианские идеи, будто животные – бессознательные автоматы. Однако мы все еще чувствуем необходимость проводить границу. Многие признают, что животные выказывают “первичные” эмоции типа страха, радости и грусти. Но часто утверждается, что “вторичные” эмоции, такие как эмпатия, гордость и вина, имеются лишь у человека, что для них требуется такой уровень социокогнитивного развития и самосознания, который считается уникальным для нас (по этой причине их иногда называют социальными эмоциями или эмоциями самосознания). Опять этот императив различения!

Хотя скептики все еще сопротивляются применению термина “эмпатия” к другим животным, накапливается все больше данных, что вторичные эмоции – не то, что отделяет “нас” от “них”. Возвращаясь к образу Никки и Лёйта на деревьях, представим себе, что третий шимпанзе – посторонний, не участвовавший в исходном конфликте – приближается к жертве и предлагает некий успокоительный контакт. Такой просоциальный акт, более известный как утешение, Франс (а впоследствии – я и множество других исследователей) тоже наблюдал у шимпанзе. Теперь это считается наиболее хорошо документированным поведенческим маркером эмпатии в царстве животных. Он замечен у таких видов, как евразийские сойки, вороны, дельфины, слоны, полевки и многие другие.

Недавно мы поставили еще одну галочку в списке эмоций: ревность. Оказывается, когда в группу шимпанзе приходят новички и угрожают устоявшимся отношениям, обезьяны пытаются защитить эти связи, подобно тому как действуют люди, когда ревнуют[127]. К моему удивлению, рецензенты нашей статьи не возражали против того, что мы, описывая поведение шимпанзе, использовали слово “ревность”. Возможно, это всего лишь примета времени – люди все больше и больше признают за другими видами наличие вторичных эмоций. Но еще это может отражать и более стойкую привычку закреплять положительные характеристики (типа эмпатии) за собой, охотно приписывая негативные черты (вроде агрессии, злобы и ревности) нашей животной природе. Стивен Джей Гулд вопрошает: “Почему наши дурные качества должны быть наследием обезьяньего прошлого, а наша доброта – уникально человеческой? Почему бы нам не поискать у животных и прообразы наших «благородных» черт?”[128]

А как насчет разумности, судьбоносного качества, которое ученые долгое время считали особым уделом человека? Homo economicus нарекли мы себя, подчеркивая свою уникальную способность принимать рациональные решения. Однако факты часто свидетельствуют об обратном. Люди регулярно становятся жертвами неудачных советов. Мы ленимся думать, что приводит к ошибкам и предрассудкам. Мы отрицаем массивы данных о таких вещах, как климатические изменения, вакцины и курение. Сравнительные исследования показывают, что другие виды в различных социальных контекстах, похоже, ведут себя рациональнее (по крайней мере, по человеческим меркам – мы еще к этому вернемся)[129]. Например, учась у других, человеческие дети в самых разных культурах склонны копировать действия демонстратора, даже когда эти действия не имеют причинно-следственного отношения к решению задачи. Напротив, такие животные, как собаки, динго и человекообразные обезьяны, часто пропускают ненужные действия, когда имеется более эффективный способ решить проблему. Более того, вопреки предсказаниям традиционных экономических моделей, в играх на ультиматум, когда требуется рационально максимизировать выгоду, люди оказываются не на высоте – шимпанзе максимизируют выгоду для себя эффективнее[130].

Эти открытия даже породили противоположную идею: что человек есть животное, уникальное своей иррациональностью (неудивительно, что вскоре мы переквалифицировали эту слабость в силу – чувствительность к социальному контексту, включая склонность к “гиперимитации” в исследованиях на подражание и честность в экономических играх). Однако вывод, что человек исключителен в своей иррациональности, осложняется рядом проблем. Исследования показывают, что другие животные в определенных ситуациях могут быть столь же иррациональны, как и мы, демонстрируя многие из классических “человеческих” предрассудков[131]. Короче говоря, когда дело доходит до разума, все еще неясно, чем выделяется наш вид (и выделяется ли вообще).

Декарт предполагал, что характерный признак разумности, а следовательно, и человеческой уникальности – язык. Многие ученые настоящего и прошлого повторяют это утверждение. Как метко сформулировал Феррис Джабр, журналист New York Times: “Язык – последний бастион антропоцентризма”[132]. Но даже и в этом случае теперь мы признаем, что другие виды прорывают оборону, заставляя усомниться в том, что ключевые черты языка присущи исключительно человеку.

Исследователям, долгое время считавшим, что специфической особенностью человеческого языка является семантика – когда конкретные сигналы несут конкретные значения, – пришлось изменить свою точку зрения, когда оказалось, что другие виды издают акустически различные тревожные крики при появлении разных хищников. Зеленые мартышки прославились своей способностью сообщать, какой хищник к ним приближается: леопард (тогда они “лают”), орел (низкие частые “ррауп”) или змея (высокий щебет)[133]. Специалист по поведению животных Кон Слободчиков обнаружил, что луговые собачки сообщают криками о виде и размере, форме, цвете, скорости потенциального хищника, они даже изобретательно комбинируют структурные элементы этих криков, чтобы описать существ, которых прежде не видели[134].

Те, кто утверждал, что отличительным признаком служит синтаксис – порядок слов, создающий бесконечное множество значений, – изумились в 2016 году, когда группа ученых продемонстрировала, что у японских больших синиц есть синтаксис