Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб Страница 11

Имеется в виду, что люди – особенно городские дети – проводят все меньше и меньше времени на природе. “Ребенок на природе – вид, находящийся под угрозой исчезновения”, – заявляет Лоув, связывая такую депривацию с трудностями поведения и концентрации внимания, со сниженным использованием чувств и с повышением частоты эмоциональных и психических заболеваний. Более того, поскольку окружающая среда продолжает разрушаться, возможности общения с природой утрачиваются, причем происходить это может и бессознательно – как своего рода амнезия.

Морской биолог Дэниел Поли ввел понятие “синдром сдвига точки отсчета”, впервые описав с его помощью, как культуры постепенно теряют способность замечать деградацию окружающей среды[66]. В наши дни известно также смежное понятие “экологической поколенческой амнезии”[67]. Идея проста: мы все вырабатываем представление об экологической “норме”, опираясь на природный мир, с которым сталкиваемся в детстве. С каждым последующим поколением состояние окружающей среды в целом ухудшается, но каждое поколение принимает это ухудшившееся состояние за новую норму. То, что сейчас нам представляется деградацией, наши дети будут рассматривать как “естественное”, а то, что мы сейчас считаем девственной природой, наши предки сочли бы крайним ее упадком.

Красноречивый пример этого явления дает бассейн реки Янцзы в Китае. Речной дельфин, известный также как байцзи, был объявлен в 2007 году вымершим из‐за загрязнения воды, зашумления и хищнического вылова рыбы[68]. Исследователи обнаружили, что знание об этом крупном и эффектном существе у местных жителей быстро изглаживается из памяти, ведь они перестали сталкиваться с ним регулярно. Одним из ключевых предикторов “амнезии” стал возраст опрашиваемых. Чем моложе они были, тем с меньшей вероятностью они знали о байцзи, даже если им показывали фото, описывали это существо и сообщали его местные названия.

Суть в том, что наши отношения с природой диктуются не просто социализацией и культурным влиянием. Но еще и разрушение окружающей среды побуждает детей конструировать такие ментальные модели природы, в которых ситуация по существу “нормальна”, тогда как на самом деле – нет. И, если уж на то пошло, в том, как культура человеческого превосходства все больше нормализуется, пока ее вообще не перестают замечать. Конечно, опыт общения детей с природным миром бывает разным и включает не только их привычное окружение (городское или сельское), культурные модели и нарративы, социоэкономический статус и официальное образование, но также и неофициальные образовательные возможности, которые дают мейнстримные медиа, домашние питомцы и досуговая деятельность, такая как походы с ночевкой в палатках и посещение зоопарка.

В зоопарках меня чаще интересуют наблюдения за человеческими животными, чем за теми, на которых приходят поглазеть по билетам. Меня всегда поражает, насколько равнодушными выглядят маленькие дети к гвоздям программы вроде белых медведей и слонов. Они не слишком увлеченно наблюдают за тем, как одинокий амурский тигр ходит взад-вперед по своему вольеру, или за кормлением морских львов. Им как будто бы намного интереснее подружиться с козами в контактном зоопарке или послушать разговоры крачек в птичнике. Взрослые зачастую не столь любопытны и, похоже, рассматривают эти виды поведения и взаимодействия как достаточно тривиальные. Один из моих коллег пришел к аналогичному выводу в исследовании, проведенном им в Королевском городском зоопарке в Нидерландах, когда он дал своим студентам задание наблюдать за публикой. Наблюдения у вольера шимпанзе показали, что дети воспринимают действия обезьян всерьез и тревожатся, заметив агрессивное поведение. Взрослые, напротив, отмахивались от всего этого, как от игр и забав, и не утруждали себя пониманием того, что делают обезьяны. Дети увлеченнее наблюдали и точнее интерпретировали увиденное, а взрослые над увиденным насмехались и опошляли его[69]. Словно в зрелом возрасте мы забываем тот взгляд на другие виды, который является нашей второй натурой в детстве.

Чтобы оценить центральную роль, какую играют другие виды в жизни детей, достаточно взглянуть на детские книги, фильмы и иные медиа. На первый взгляд это может показаться еще одним признаком их биофилии. Но тут еще и нечто более глубокое. Как писал романист Джон Бергер в 1980 году:

Дети индустриального мира окружены изображениями животных: игрушками, мультфильмами, картинками, всевозможными орнаментами. Никакие другие изображения не способны тягаться с изображениями животных. Как будто бы спонтанный интерес детей к животным может навести на мысль, что так было всегда. Безусловно, некоторые из древнейших игрушек (когда подавляющему большинству населения игрушки были неизвестны) – это животные. Сходным образом детские игры по всему миру связаны с реальными или воображаемыми животными. Однако лишь в XIX веке изображения животных стали постоянным элементом декора в детской у среднего класса, а затем, в нынешнем столетии, благодаря появлению систем тиражирования и продажи типа диснеевской – у всех классов[70].

Даже знаменитый плюшевый мишка появился лишь в начале XX века после случая на охоте, произошедшего с президентом Теодором Рузвельтом. Егеря Рузвельта поймали, оглушили дубинкой и привязали к дереву небольшую черную медведицу, а затем пригласили Рузвельта выстрелить в нее. Рассказывают, что он отказался, ибо счел это неспортивным (но все‐таки приказал убить медведицу, дабы положить конец ее страданиям). Это и послужило источником вдохновения для любимой всеми игрушки – мишки-тедди.

Как показывает этот пример, большая популярность образов животных в жизни детей может отражать нашу изолированность от остального мира природы и предполагаемое превосходство над ним. Словно эти образы компенсируют те отношения, которые мы утратили и с трудом пытаемся вспомнить.

Проект 2014 года, показанный художницей Дженни Кендлер на выставке Expo Chicago, назывался “Скажи это птицам” и представлял собой интерактивную скульптуру, приглашающую посетителей поделиться каким‐нибудь секретом с миром природы. Посетители заходили в органическое сооружение в форме купола, напоминающее птичье гнездо или нору животного. Внутри была “тарелка” из лишайника со скрытым микрофоном. Специальная программа моментально переводила рассказываемый секрет в одну из одиннадцати песен птиц, относящихся к угрожаемым видам. Хотя говорить можно было о чем угодно, неявно предлагалось исповедаться: рассказать о чувстве вины или о ностальгии, касающихся наших отношений с природой. Люди делились там детским чувством сродства с другими видами, о котором успели позабыть, и желанием вернуть его. Как объясняет Кендлер:

Часто приходится слышать, что многие из нас в детстве ощущали себя ближе к природе. В буквальном смысле ближе к земле: мы нагибались, рассматривая жуков, собирая перья и нюхая плотные подушечки мха. Мы рвали одуванчики вдоль тротуара. Нас не пугала грязь под ногтями. Но когда мы взрослеем, нам больше не кажется “разумным” исследовать землю. Мы больше не разговариваем с птицами. Многие из нас забывают о тесной связи с нашим былым миром, занятые “взрослением” – переходом от необузданности детства к организованной и размеренной культуре взрослых[71].