Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем Страница 15

Николя [16], а также теория предрасположенности к заболеваниям позволяют утверждать, что инфекционное заболевание находит определенные истоки уже в нормальном состоянии. Но это распространенное мнение едва ли выступает безукоризненным. Ненормально, когда дифтерийная палочка находится в горле здорового человека. В то же время выведение фосфатов через мочу и сужение зрачка при внезапном появлении света – явления вполне нормальные. Отложенная болезнь или ремиссия расходится с нормальным состоянием не так, как это происходит в случае с отключением жизненно необходимой функции. В равной степени, если нам и следует учитывать, как это советовал Пастер, предрасположенность [человека к инфекционному заболеванию], то всё же не стоит воспринимать сами микробы в качестве эпифеномена. Как для процесса кристаллизации нужен затравочный кристалл, так и микроб – для возникновения инфекции. Без сомнений, типичные заболевания вроде пневмонии или тифа могли быть вызваны физическим или химическим поражением внутренних органов [80]. Но, если придерживаться классического объяснения инфекции, можно попытаться, при условии наличия заражения, установить определенную непрерывность между состоянием до и после заражения, тем самым выявляя ряд этиологически предшествующих ему этапов. Сложно всерьез утверждать, что заражение инфекцией никак не воздействует на образ жизни конкретного существа и не создает прерывность относительно его предшествующего состояния.

Другой факт, который нельзя объяснить исходя из принципов Клода Бернара, – это болезни нервной системы. Длительное время эти заболевания объяснялись с опорой на такие термины, как «чрезмерность» [exagération] и «дефицит». Когда мы принимаем высшую нервную деятельность за сумму безусловных рефлексов, а отдельные участки мозга или мозговые центры – за картотеку образов и отпечатков, то мы оказываемся перед настойчивой необходимостью объяснять патологические явления в количественной перспективе. Тем не менее концепции Хьюлингса Джексона, Генри Хэда и Чарльза Шеррингтона, подготовившие более современные теории (Гольдштейн), направили исследования в область, где факты стали трактоваться в более общем ключе, учитывающем измерение качества, – манере, которая изначально никем не признавалась. Мы вернемся к этому позже. Пока достаточно сказать, что, согласно Гольдштейну, в случае речевых расстройств патологическое может прояснить нормальное поведение только при условии, что у нас будет идея того, как болезнь преобразует личность. В более общей перспективе нам не следует соотносить то или иное действие нормального субъекта с аналогичным действием субъекта больного, не учитывая смысл и ценность патологического действия для существования преобразованного организма: «Необходимо с осторожностью отнестись к убеждению, что самые разнообразные установки больного – это лишь остатки нормального поведения, уцелевшие после разрушения. Поведенческие установки, якобы сохранившиеся у больного пациента, в действительности никогда не встречаются в такой форме у нормального субъекта, даже если мы примем в расчет предшествующие стадии как его онтогенеза, так и его филогенеза, хотя допущение о подобном регрессе часто имеет место. Болезнь придает особую форму этим поведенческим установкам, и их можно понять, только если мы сконцентрируемся на болезненном состоянии» [45, 437].

Короче говоря, тезис о непрерывности нормального и патологического едва ли отражает реальное положение дел в случае инфекционных заболеваний, что верно и для тезиса об однородности в случае заболеваний нервной системы.

* * *

Подытоживая, следует сказать, что, работая в поле медицины и пользуясь авторитетом новатора, который доказывает правильность своего подхода на практике, Клод Бернар выразил сущностную интуицию целой эпохи, верившей во всемогущество техники, основанной на науке, и в то же время обнаружившей свою причастность жизни. Каждое из этих верований существовало, с одной стороны, благодаря романтикам, а с другой – вопреки. Искусство жизни – а медицина выступает таковым во всей смысловой полноте, – подразумевает науку о жизни. Эффективное лечение предполагает экспериментальную патологию, тогда как последняя неотделима от физиологии: «Физиология и патология сливаются воедино и составляют одно целое». Но следует ли с наивной простой выводить из этого, что жизнь тождественна самой себе в болезни и здравии, и ничему не научается в опыте болезни и посредством нее? Наука о противоположностях – это одна наука, говорил Аристотель. Следует ли заключить из этого, что противоположности не выступают таковыми? Наука о жизни придает одинаковую теоретическую значимость так называемым нормальным и патологическим явлениям, считая, что они могут взаимно прояснить друг друга. Она делает это, чтобы соответствовать превратностям жизни, многообразию ее повадок [allures][10]. Подобная установка науки о жизни не просто оправданна, но настоятельно необходима прямо сейчас. Это не означает, что патология есть не что иное, как физиология, а болезнь, соотносимая с нормальным состоянием, сводится к чрезмерному усилению или, напротив, угасанию явлений, присущих нормальному состоянию. Понятно, что медицина нуждается в объективной патологии, но исследование, которое упраздняет свой объект, не может считаться объективным. Можно отрицать, что болезнь – это нарушение в работе организма, и считать ее событием, которое организм производит в результате взаимодействия своих постоянных функций, но при этом соглашаться с идеей, что подобное взаимодействие образует нечто новое для организма. Поведение организма может быть непрерывно связано с его предшествующим поведением, но быть иным по отношению к нему. Поэтапный характер наступления события не исключает самобытности этого события. Хотя патологический симптом, рассматриваемый изолированно, выражает гиперактивную работу конкретной функции, чей продукт строго тождественен продукту той же функции в нормальном состоянии, из этого нельзя делать вывод, что органический недуг, мыслящийся как полностью иная повадка всего функционального целого, а не как сумма симптомов, не образует для организма нового способа взаимодействия со средой.

В конечном счете не следует ли сказать, что патологический факт как таковой, мыслимый как изменение нормального состояния, может быть выявлен только на уровне сознательного индивида как целого, для которого болезнь и оказывается своеобразным злом? Для человека быть больным – значит жить другой жизнью, в том числе и в биологическом смысле этого слова. Мы вернемся к примеру диабета. Последний не следует рассматривать ни как болезнь почек, определяемую на основе гликозурии, ни как болезнь поджелудочной железы на основании пониженного инсулина, ни как болезнь гипофиза. Болезнь – это производная от организма, все функции которого претерпели изменения. Вследствие этих изменений организм будет подвергаться угрозе возникновения туберкулеза и хронической гнойной инфекции, а гангрена и артрит сделают его конечности бесполезными. В то же время диабет – болезнь репродуктивных функций обоих полов. Помимо возможного впадения в кому, которое может грозить обоим полам, при диабете мужчины часто страдают импотенцией, а женщины – бесплодием, тогда как беременность, если таковая возникает, оборачивается катастрофой, ведь беременная женщина – как если бы секреция была способна на иронию, – плачет сладкими слезами [17]. Создается впечатление полной искусственности, когда болезнь рассеивается на симптомы или ставится особняком от вызываемых ею осложнений. Что представляет собой симптом, если