Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс Страница 8

в покое? Неужто нельзя поскромнее? Джоан Митчелл не будет таким человеком, как Поллок, не станет заливать холст краской, как из ведра, – вот и все. В субстанцию краски – в ту липкую штуку, которой всё заливают, – она, в отличие от Джексона Поллока, влюблена не была. Еще ей гораздо больше, нежели Поллоку, нравились кисти – разные техники, коих требуют разные кисти. Кисти ей нравились любых форм и размеров, толстые и тонкие. Да, она была влюблена в цвет, была влюблена и в краску, поскольку у краски есть цвет. Но это другое. Это совсем другое. Митчелл была одержима цветом – и лишь поэтому глубоко ценила и краску, поскольку та способна удерживать и сообщать цвет. Вот о чем в большинстве своем говорят нам ее холсты. Глядите, как цвет делает что-то одно вот здесь, а потом – бац! – уже совсем другое вон там, продолжает с тем же чувством и настроением вон еще там, а затем попросту исчезает – и картина готова. Ей, Джоан Митчелл, этого было достаточно.

Пусть событие цвета случится в нескольких важных местах по холсту – и довольно. И бог с ним. Не надо закрашивать его целиком. Не надо мыслить холст как проблему, которая должна быть полностью решена. Воспринимайте его как место, где случается цвет, и не обманывайте себя, что чего-то там нахрен «решаете»! Цвет – он случается, особенно в сочетании с другими цветами, в движении линий, мазков и пятен. Этого более чем достаточно. Это и есть «всё». На эту территорию большей или меньшей сдержанности заходили и другие так называемые абстрактные экспрессионисты. Некоторые даже оставляли львиную долю холста почти нетронутой. Но была ли у кого-то из них такая же сила взрыва и сдержанности, что у Джоан Митчелл? Не думаю.

Даже у Клиффорда Стилла. Даже он, Клиффорд Стилл, был не совсем таким, как Джоан Митчелл. Клиффорда Стилла я вспомнил, потому что трещины и разрывы внутри картины интересовали и его тоже. Он не заливал весь холст целиком, как Джексон Поллок. Он рисовал картины, которые распадаются на части и собираются вновь, рисовал зазубренные края и кусочки пазла, которые будто из разных пазлов, а еще сбивал с толку тем, что кое-где у него не происходит вообще ничего. Можно ли так сказать о полотнах Клиффорда Стилла? Рисовать так, будто картина остановилась на полпути – на полпути внутри самой же себя. Такое вот ему нравилось, такое его занимало. Своего рода протест, разве нет? «Эти вот части состыковывать я не буду», – словно говорит он, или, точнее, показывает. Он помещает это чувство безумной произвольности абстракционизма прямо на холст. Ему хватает на это смелости. Он осознаёт, что такая сдержанность делает прочие области цвета и формы еще звучнее.

Одна из моих любимейших картин у Клиффорда Стил-ла – это «1965 (PH-578)», которую он написал – угадали – в 1965 году. Картина «1965 (PH-578)» нравится мне потому, что она как бы говорит: «Да пошел ты!» К этому готовит уже название. Название не очень-то дружелюбное. Не столько название, сколько ярлык. Оно как те инвентарные метки, какими подписывают экспонаты в музеях естественной истории – и в каком-то плане именно таким вот музеем мне и видится эта картина. Когда я смотрю на «1965 (PH-578)», то всегда думаю про континентальный дрейф. Геологи утверждают, что сотни миллионов лет назад семь континентов были посередине планеты единым целым, и называют эту первобытную громаду, этот земляной ком «Пангея». Так вот все было устроено в позднем палеозое. Позднее этот суперконтинент, эта массивная громада распалась – и куски его принялись расползаться в разные стороны. Почему? Кто их знает. Не смогли удержаться вместе. Континенты разбрелись кто куда – и теперь оно как сейчас. Но следы того, что когда-то все было слеплено в одну континентальную громаду, Пангею, все еще видны: Южная Америка очевидно цепляется прямиком к Африке, она с Африкой почти как две ложечки; Северную Америку можно приставить к Африке сверху, туда же втиснуть Европу, а с обратной стороны пристроить Австралию. Просто взгляните на карту мира – и сразу увидите, где что ложечками, а что с чем в объятиях.

И вот на картине «1965 (PH-578)» эта память об объятиях континентов – она тут как тут. Но Клиффорд Стилл провернул одну рискованную затею – убрал стыкующиеся части. Эти аморфные цветоформы будто и не прочь состыковаться, но будто и нет. Но и этот отказ на самом деле – не радикальный. Есть ощущение, что они таки могли бы состыковаться – участок белого, два участка коричневого, участок синего и еще небольшой участок охряного – или какой он там – сверху. Тут есть намек на состыковку. Но чем ближе всматриваешься, тем лучше видишь, что ничего не выйдет.

Эти части не стыкуются. То есть стыкуются, но и нет. Картина неким образом выражает грезу – в своем роде утопическую надежду, что в какой-то другой вселенной у этих ребят был бы шанс соединиться. Но не в нашей. Полотно дает нам понять, что это нереально. Слишком уж велики зазоры между участками. И эти зазоры – такая же часть картины, что и участки цвета. Картину делает цельной именно то, что сделать ее цельной здесь нечему. То, что здесь два участка коричневого, – блестящее решение, разве нет? Чего мы хотим меньше всего, так это коричневого. Почему не добавить синего? Это ведь так красиво! Почему не охряного? Он такой занимательный! Клиффорд знает, сколь мы охочи до охряного, и оставляет пятнышко на белом. Ему известно, чего мы жаждем. Этим пятнышком охряного на белом он дразнит нас – о, коварный! Но не дает нам насытиться. Не дает насытиться состыковкой и не дает насытиться участками цвета. По правде сказать, наши тупые, дешевые глаза – наши глаза, которым подавай лишь красиво-синий да занимательно-охряной, – бесят Клиффорда настолько, что он удваивает коричневый. И этот двойной коричневый суровее любой картины, которая коричневая сплошь. Сплошь коричневую картину можно попросту игнорировать – или, как вариант, подступаться к ней, заранее содрогаясь от отвращения. Клиффорд не хочет, чтобы мы отделались так легко.

Он завлекает нас синим, будоражит охряным, а потом дает залп коричневого. Бум, получи. Греза о Пангее улетучивается. Фантазия о единстве потеряна и никогда не вернется.

Отныне Эдем под запретом, а у врат стоит с пламенеющим мечом Уриил.

Поэтому «1965 (PH-578)» – это картина мучительно грустная. Посмотрите как следует – и сами увидите, точно вам говорю. Она говорит: «Да пошел ты!» – но