Игорь Курукин - Повседневная жизнь русского кабака от Ивана Грозного до Бориса Ельцина Страница 62

Произвол откупщиков вызывал тревогу у наиболее дальновидных государственных деятелей. Отвечавший за состояние казенной деревни министр государственных имуществ граф П. Д. Киселев указывал, что ревизия его хозяйства в 1836 году выявила «повсеместное распространение между крестьянами пьянства, с которым соединены разврат, картежная игра, бродяжничество, совершенное расстройство домохозяйства и нищета». Наблюдательный министр подчеркнул, что «кабаки обыкновенно помещаются подле волостных управлений, и мирская сходка по необходимости собирается пред кабаком. Часто эти сходки собираются не для дел, а по проискам целовальника, и ни одна сходка не обходится без пьянства. Такое пьянство тем вреднее, что тут пьянствует не частный человек, а административное собрание, облеченное властию. При посредстве вина производятся суд и расправа, совершаются сделки между волостным правлением и народом, покупаются голоса и выигрываются или проигрываются дела».

Принципиально выступил против откупной системы экономист и адмирал Н. С. Мордвинов. В 1837 году он подготовил для царя специальную записку об ограничении откупов и опыте работы уже получивших распространение в Европе и США обществ трезвости. Николай I с запиской ознакомился и, по признанию самого Мордвинова, «вполне признавая справедливость всего в оной изложенного, изволил, однако, отозваться, что приступить к мерам об искоренении пьянства в России весьма затруднительно»{10}. Император предпочел отступить перед этой проблемой также, как он поступил при обсуждении другого острейшего для страны вопроса — о судьбе крепостного права.

Попытки навести порядок хотя бы в столице ни к чему не приводили. Служащие откупных учреждений просто отказывались повиноваться полицейским, как правило, находившимся у них на содержании. Если злоупотребления откупной торговли были уж слишком явными, назначались расследования, которые ничем не заканчивались: обычно жалобы на продавцов забирались обратно, а сами «сидельцы» объясняли наличие таковых недовольством недобросовестных и неплатежеспособных покупателей. Виновными в пьянстве объявлялись сами пьющие. Еще в 1822 году Александр I утвердил один из наиболее жестоких крепостнических указов своего царствования, по которому помещики получили право «за пьянство и другие предерзостные поступки, причиняющие им беспокойство», ссылать своих крестьян в Сибирь.

Ситуация в провинции ничем не отличалась от положения в столице. Грозный блюститель дисциплины, Николай I мог даже лично пресечь нарушение порядка: «Соскочить немедленно из саней; вбежать самому в кабак, вытолкать оттуда, собственноручно, провинившихся; по возвращении во дворец послать за кн. Меншиковым и военным генерал-губернатором — все это было для государя делом минутной решимости», — восхищался барон Корф поимкой императором двух загулявших матросов, безуспешно пытавшихся скрыться от царского глаза в питейном заведении. Но когда в 1850 году специальная комиссия из чинов министерств финансов и внутренних дел все-таки начала расследование махинаций в тех же питейных домах Петербурга, то ее деятельность была прекращена «по высочайшему повелению»{11}. Единственным «питейным» новшеством в николаевскую эпоху оказался указ 1834 года о разрешении продажи спиртного в закупоренной посуде (по желанию покупателя и за особую плату), что способствовало переходу к более цивилизованной магазинной торговле вином.

Пороки откупной системы не ограничивались торговыми безобразиями и спаиванием населения. Откупщики имели право взимать плату с производителей традиционных напитков — меда и пива — и использовали эту возможность, чтобы разорить и вытеснить конкурентов и беспрепятственно торговать более дорогой, хотя и низкокачественной водкой. С помощью властей они устроили настоящий поход против православных братств Украины, сохранивших древние обычаи братчин и медоварения, обвиняя их в «развращении нравов». Тут уж не выдержал подольский епископ, вынужденный объяснить киевскому генерал-губернатору Д. Г. Бибикову, что нравственность его прихожан от сохранения древних обычаев страдает гораздо меньше, чем кажется. В результате дело решилось уже в Синоде в пользу братств: им разрешили… не пить водку{12}.

Откупная система производства и продажи спиртного к концу своего существования сосредоточилась в руках небольшой группы дельцов. Питейные дома империи были поделены между 146 откупщиками, обладавшими колоссальными состояниями; семь человек держали откупа на сумму более 3 миллионов рублей каждый (Бенардаки, Утин, Рюмин, Базилевский, Гинцбург, Кокорев, Мамонтов), 21 человек — более чем на миллион, 30 человек — от 500 тысяч до миллиона, 87 — от 100 тысяч до полумиллиона рублей.

Самый крупный из них, отставной поручик Дмитрий Егорович Бенардаки, уплатил на торгах в 1859 году 19 миллионов рублей. Сын греческого моряка и купца, будущий миллионер в молодости служил в гусарах, в 1823 году вышел в отставку и с помощью отцовского капитала принял участие в торгах по винным откупам в Петербурге и неожиданно для конкурентов выиграл. Уже через несколько лет ему принадлежали весь винный промысел и вся торговля спиртным в столице, ее винные магазины и склады. А еще спустя некоторое время он стал одним из крупнейших откупщиков Сибири. Это он был прототипом «нового русского», помещика Костанжогло во втором томе гоголевских «Мертвых душ».

Наживая на торговле водкой огромные деньги, Бенардаки дальновидно вкладывал их в иные виды бизнеса. Частью его промышленной империи стали уральские Верхне- и Нижне-Троицкий и Усень-Ивановский медеплавильные заводы; в 1859 году он купил Верхне-Авзянопетровский чугуноплавильный и Нижне-Авзянопетровский железоделательный заводы, а затем известный металлургический завод Чарльза Берда в Санкт-Петербурге. Бенардаки стал основателем и вскоре единственным владельцем Сормовского завода, где уже в 1850 году был построен колесный пароход «Ласточка». В Сибири он построил и спустил на воду на озере Байкал два парохода, один из которых назвал дипломатично «Граф Муравьев-Амурский» в честь генерал-губернатора Восточной Сибири, а второй скромно — «Дмитрий Бенардаки». Он же основал и возглавил судоходство на Амуре и стал в 1867 году организатором и владельцем (вместе с другим крупнейшим откупщиком — коллежским регистратором В. С. Каншиным) самой крупной в России золотодобывающей Верхнеамурской компании. В Оренбургской губернии он имел 620 тысяч десятин земли и 10 тысяч крепостных душ, а его состояние к началу 60-х годов оценивалось в 20 миллионов рублей{13}.

Нередко откупщики объединялись, чтобы диктовать свои условия на винном рынке и вытеснять с него конкурентов. Бенардаки создал такой синдикат вместе с другим известным откупщиком и будущим банкиром Василием Кокоревым, которого называли в обществе «откупщицким царем» [см. его портрет]. Кокорев происходил из старообрядческой семьи, имевшей небольшой солеваренный завод в Солигаличе Костромской губернии. После того как фамильный завод оказался убыточным, Кокорев, по его собственным словам, «был вытеснен за рамки уездной жизни в Петербург для приискания откупных занятий». В этом деле очень важны были связи с высшими чиновниками, в чем молодой откупщик поразительно преуспел. В 1844 году Кокорев подал записку о преобразовании винных откупов, после того как сам с успехом опробовал эту практику на предоставленном ему откупе в Орле; она легла в основу «Положения об акцизно-откупном комиссионерстве». Министр финансов Ф. Вронченко испытывал к нему неограниченное доверие и советовался по многим вопросам. Сметливый купец получил в 1851 году звание коммерции советника, а заодно приобрел состояние: к началу 60-х годов, по некоторым оценкам, оно доходило до семи миллионов рублей. Впоследствии он прославился как меценат и покровитель народных традиций в отечественном искусстве, отчего шампанское пил вместе с квасом и огуречным рассолом и любил прямо на улице полакомиться с лотка тертым горохом с постным маслом.

Одним из крупнейших откупщиков стал сын витебского раввина Евзель Гинцбург. Свой капитал он заработал на откупе в осажденном Севастополе во время Крымской войны, где «оказывал постоянное особенное усердие к безостановочному продовольствию войск винною порциею, содержал значительные запасы в интендантских пунктах, отпуская вино по ценам не только свыше утвержденных, но с уступкою». Поверенные откупщика со своей кассой последними — одновременно с командующим гарнизоном — оставили Южную сторону города. Впоследствии Гинцбург «за содействие к пользам казны на питейные откупа» по представлению министра финансов получил звание потомственного почетного гражданина и две золотые медали «За усердие» — и превратился в барона, купив этот титул по сходной цене у герцога Гессен-Дармштадтского. После войны Гинцбург вложил свои миллионы в создание банкирского дома, который был в числе учредителей одного из первых в России акционерных банков — Петербургского учетного и ссудного.