Личины сексуальности - Палья Камилла Страница 48

Сексуальные личины римской литературы находятся в возбужденном безостановочном движении. Греческий аристократический атлетизм расщепляется в Риме на две формы: вульгарные гладиаторские бои головорезов и рабов и сексуальный авантюризм праздного класса, аналогичный сегодняшнему прожиганию жизни. В конце республиканского периода Катулл запечатлел вошедший в моду изысканных кругов Рима промискуитет. Патрицианки слоняются по тупикам и перекресткам, предлагая себя прохожим. К полуодетым мужчинам пристают их матери и сестры. Женоподобные мужчины — кротки, как кролики, и «вялы, как старческий пенис». Содомит возбужден изнуренными чреслами и «губами, подобными розам», что «кажутся нынче белей зимних чистейших снегов», поскольку рот обмазан тестообразными трофеями последней ночи. Прогуливающийся поэт видит совокупляющихся мальчика и девочку, нападает на мальчика сзади, пронзая его и помогая ему выполнить задачу. Справедливо замечено, что публичный секс — декадентский. О, счастливые времена язычества, возня на зеленых лужайках: до сих пор встречается это сентиментальное представление, у не успевшего возмужать Китса например. Оно абсолютно ложно. Катулл, как и Бодлер, смакует образы грязи и непристойности. Его моральные принципы — принципы республиканского Рима, но он играючи оскверняет их вырождением и болезнью. Его поэзия — факел, освещающий спуск в мрачную преисподнюю разложения и гибели римских личин. Мужчины и женщины внезапно освободились, но свобода — поток избыточной энергии, порочный круг вожделения, поиска, пресыщения, истощения, скуки. Все моральные кодексы запретительные, относительны и созданы человеком. И все же они приносят величайшую пользу цивилизации. Они суть цивилизация. Без них мы попали бы под власть хаотического варварства секса, началась бы тирания природы, превратившая бы день в ночь, а любовь — в одержимость и похоть.

Поклонник Сапфо, Катулл заменяет ее эмоциональную раздвоенность садомазохизмом. Ее озноб и жар становятся его «odi et ато», «ненавижу — и люблю». Ее возлюбленные девушки, свежие, как цветы апельсина, становятся его циничной Лесби-ей, которая прелюбодействует и господствует, вампирически «лущит потомков Рима». Урбанизированная роковая женщина надевает примитивную маску матери-природы. Лесбия, знатная Клодия, знакомит Рим с той развращенной сексуальной личиной, которая, в соответствии с горьким пророчеством Ветхого Завета о тысячелетнем царстве Вавилона, стала общепринятой. Женская восприимчивость превращается в выгребную яму пороков, вагина — в скопище заразы, поражающей и в конце концов уничтожающей римскую аристократию.

Катулл — картограф сексуальных личин. Его элегия об умирающем боге Аттисе (№ 63) — выдающаяся импровизация на тему гендера. Кастрирующий сам себя ради Кибелы, Аттис вступает в сумеречную зону сексуальности. Грамматически поэма представляет его женщиной. «Ныне дева, был я мужем, был юнцом и мальчиком был»8: в этой литании затравленной памяти Аттис — всё и ничто — проплывает сквозь шамански расширенное настоящее время гендера. Как императорский Рим, «она» брошена в исступленное свободное падение личин. Отрешение от сексуальных условностей приносит меланхолию, не радость. «Она» художественно отделена от повседневной жизни, но чувствует себя «бесплодной». Аттис — сам поэт, входящий через гендер в странный, новый, маниакальный мир.

Первый психоаналитик секса Овидий на сорок лет моложе. Его шедевр удачно назван «Метаморфозами»: Рим изменяется, и Овидий заимствует греческие и римские легенды для чудесных превращений: человека и бога в животное и растение, мужчины — в женщину и наоборот. Идентичность неустойчива. Природа подвержена дионисийским чарам, аполлонические контуры не спасают. Мир становится материализованной душой, обуянной безнравственными прихотями сексуального желания. Энциклопедическая скрупулезность Овидия в отношении эротического извращения повторится вновь лишь в непосредственно вдохновленной его творчеством «Королеве фей» Спенсера. Его преемники — де Сад, Бальзак, Пруст, Крафт-Эбинг и Фрейд.

«Метаморфозы» — настольная книга сексуальной проблематики. В ней девочка Ифида, воспитанная как мальчик и влюбившаяся в другую девочку, избавляется от страданий превращением в мужчину. А вот Кеней, некогда девочка Кенида, отвергшая брак и изнасилованная Нептуном. В порядке компенсации она превращена в мужчину, неуязвимого ни для боевых ран, ни для сексуальных оскорблений. Согласно схолиастам — комментаторам Гомера, Кеней выставил свое копье как фаллический тотем на базарной площади, молился ему, и приносил жертвы, и приказывал людям поклоняться ему как богу, прогневив тем Зевса. В поэме Вергилия Эней в преисподней видит Кенея женщиной — и это видоизменение его тени свидетельствует о его женственности. Запутанные отношения насилия и фетишизма у Овидия — теория, а не пикантность. Его тема — наша «двойственная природа». Этот термин он использует для описания кентавров, душащих неуязвимого Кенея после ужасной оргии менадического всесокрушения. Подобно Фрейду, Овидий конструирует гипотетические модели нарциссизма и воли-к-власти. Его точка зрения — точка зрения поэта, живущего на рубеже эпох. Постоянно изменяющиеся сексуальные личины позволяют ему иметь холодный аполлонический взгляд на неупорядоченное дионисийское движение.

В своих малых работах Овидий смягчает ожесточение описанной Катуллом войны полов и сводит ее к салонной политике. В «Искусстве любви» он говорит, что соблазнитель должен быть хитрым и изменчивым, как Протей. Таков римский Дионис, преображающая греческая природа, сведенная к эротическому авантюризму. Смена пола — хитрая игра: мудрая прелюбодейка — советует Овидий — меняет пол в своих письмах, заменяя «он» на «она». Империя направила римскую мыслетворческую энергию в русло секса. Сексуальный словарь Марциала настолько детализирован, что его влияние чувствуется в современной медицинской терминологии. Латынь, точная, но ограниченная, становится невероятно педантичной, когда речь заходит о сексуальной активности. Латинист Фрэд Николс уверяет, что у Марциала есть глагол, впервые использованный в поэзии Катуллом и изображающий возбужденные движения ягодиц пассивного содомита. В действительности у этого глагола были две формы: одна употреблялась для изображения мужских, а другая — женских ягодиц.

В классических Афинах, прославляющих мужской атлетизм, не было очевидных сексуальных садомазохистов или уличных трансвеститов. Римская империя, напротив, если верить сатирикам, наводнена эпиценами. Овидий предостерегает женщин от элегантных мужчин с прическами, «лоснящимися от жидкого нарда», — возможно, они собираются украсть ваше платье! «Что делать женщине, если кожа ее любовника глаже ее собственной и у него больше мальчиков-любовников, чем у нее?»28 Авсоний говорит содомиту с безволосыми ягодицами и анусом: «Ты сзади женщина, спереди мужчина». Мальчики, подобные девочкам, и длинноволосые мужчины-проститутки возникают в произведениях Горация, Петрония и Марциала. Гай Юлий Федр возлагает вину за появление гомосексуалистов обоих полов на пьяного Прометея, который, создавая человеческие тела, перепутал гениталии. Редкая в греческой литературе лесбийская любовь расцветает пышным цветом в Риме. Марциал и Гораций описывают невымышленных лесбиянок: Бальбу, Филе-нию и Фолию из Армина с ее «маскулинной либидозностью». Есть косвенные намеки на лесбийский характер чисто женского