Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья Страница 4

за пределы любой абстрактной системы, следует признать, что любые наши попытки свести его к осмысленному космосу оказываются всего лишь «вероятными сюжетами», напоминающими eikos mythos (правдоподобные мифы – греч.) в «Тимее» Платона, для которых «пористость» литературы одновременно оказывается и напастью, и дарованием. Любой абстрактный мир, который мы можем придумать, в конечном итоге выступает для нас жизненной историей, и лучшими из этих миров оказываются не те, что ближе подбираются к абсолютной истине за рамками нашего разумения, а те, которые обладают достаточным простором и гибкостью, чтобы выступать в качестве воображаемого дома, где появляется возможность достойной жизни для всех.

Следовательно, эта книга представляет собой не линейное историческое повествование, а протяженную арабеску из переплетенных и вложенных один в другой сюжетов. В зазорах между этими космическими фантазиями мы увидим беспокойное присутствие хаоса – ту тьму, из которой рождаются любые миры.

Впереди нас ждет долгое путешествие в компании героев со всех концов Средиземноморья и из-за его пределов. Главными действующими лицами наших историй окажутся люди, не имеющие постоянного дома или идентичности, – иноземцы на чужбине. Как древние, так и современные герои этого типа упорно ищут способ справиться с травмой ощущения радикальной отверженности – заброшенности в мир, который их не признает и который сами они не считают своим собственным. Чтобы перебросить мост через это бездонное ощущение оторванности от корней, каждый из этих персонажей станет по-разному использовать свое воображение – напоминание о том, что судьбы человеческие строятся на шатких и фантастических основаниях. Но даже в тех случаях, когда кто-то из наших героев терпит крах, их истории увенчиваются счастливым концом. На какое-то короткое время – мгновение или жизнь одного поколения, в узком пространстве написанной строки или во внезапном прозрении иного космоса, – им удастся заново выстроить мир вокруг себя, где потребность в корнях больше не ощущается насущно и остро, поскольку дом теперь находится везде.

Надеюсь, я сумею передать ощущение средиземноморского воображения как вечного танца лета и зимы, в котором партии космоса и хаоса переплетены и порой неотличимы друг от друга. Такие же танцевальные движения я наблюдал в детстве, во время сохранившихся в моей памяти рождественских каникул, когда мы возвращались в Палермо. После приземления в аэропорту в Пунта-Райзи низкие облака обволакивали пальмы вокруг парковки странной атмосферой ожидания. Нас, закутанных в теплые пальто, приезжали встречать родственники, а вечером, за ужином, вместо мороженого они ставили на стол зимний десерт – липко-сладкую марципановую кассату. И вот однажды, стоя на балконе квартиры моей бабушки, я увидел, как облака разбиваются о бежевый ряд многоэтажек и над городом появляется чудесное солнце. Мы поспешили к машине и направились через окраины к пляжу Монделло[2]. Уличные торговцы внезапно выросли из-под земли, и на их тележках было полно фруктов и овощей. Пляж за металлической оградой, идущей вдоль еще мокрого от дождя тротуара, кишел людьми в купальных костюмах. Поглощенный шумом, который издавали купальщики, и слабым запахом солнцезащитного крема, я почуял синеву того невозможного лета. Времена года сменили друг друга так быстро – в течение одного дня, – что я не мог поверить, будто между ними когда-либо была настоящая граница. Я с содроганием подумал, что там, в бесконечном пространстве, нет никакого лета или зимы. Там, в окружающей наш мир ночи, существует лишь безвременная пустота. Но здесь, в нашем мире, любое мгновение лета, сколь бы коротким или невероятным оно ни было, становится для нас праздником. А затем так же внезапно, как солнечный свет в тот день, в руках моей бабушки появился рожок с мороженым. Я схватил его, и все мои рассуждения развеяло чудо летнего дня, пробившегося сквозь зиму.

I. Смертные. Бронзовый век

1

До Всемирного потопа Средиземноморье было красочной землей. Из каньонов, рассекавших засушливые равнины, вздымались светящиеся соляные громады розового и белого цвета. Молочные воды озер, испаряясь в солнечном свете, усеивали ландшафт опаловыми зеркалами, отражающими облака. Стада антилоп паслись на равнинах из красной глины, покрытых скудной растительностью, а среди нетронутых залежей серого халцедона рыскали грызуны. Вдоль тропинок с сочной зеленью по берегам рек бродили слоны и бегемоты, которые свободно перемещались между Африкой и Европой.

На западе непрерывная горная цепь, протянувшаяся от Пиренейского полуострова до Марокко, выступала гигантской дамбой, отделявшей Атлантический океан от Средиземноморской впадины. С севера, востока и юга ее окружали земли трех континентов, а сверху, с небес, еще не населенных богами, за неощутимым движением тектонических плит взирало солнце Мессинской эпохи[3].

Не считая редких извержений вулканов, эрозии почв под воздействием ветров и испарения внутренних озер, равновесие в этом иссохшем Средиземноморье сохранялось более 600 тысяч лет. Генерации растений и животных сменяли друг друга, распространяясь по необъятным просторам суши. Но затем что-то стало меняться. Год от года волны Атлантики всё сильнее бились о кромку Западных гор. Песчаные побережья исчезали, проглоченные океаном, во внутренних территориях Средиземноморья разрастались соленые болота, которым удавалось даже карабкаться по подножиям гор. Воздух сотрясал шум падавших в воду валунов, и нарастающие волны размывали ауру вечности, некогда окружавшую прибрежные скалы. Казалось, спокойное соседство Океана и Суши прекратилось, и они вступили в борьбу друг с другом.

Однажды – этот момент не нашел отражения ни в одном историческом сочинении – для горной дамбы настал последний час. Прибой продолжал накатывать на ее вершины – привычная с недавних пор картина для пролетавших мимо птиц, – но вот еще одна волна ударила в скалы, и из горных глубин раздался грохот. Небо заполнил взрыв, будто разбивший скалы вдребезги, и апокалиптический грохот подавил все звуки на большом расстоянии вокруг. Верхушка горы подломилась у основания, и остальная масса рухнула в долину к востоку от хребта. Стаям птиц удалось выпорхнуть из листвы, но месиво из животных, деревьев, земли и камней исчезло в облаке пыли. Сквозь открывшийся узкий проход с чудовищным ревом хлынули волны Атлантики – горизонтальный водопад, гремучая река, которой не было равных. Казалось, в этот пролом устремились воды всех океанов, как будто каждой капле хотелось первой отвоевать землю, некогда принадлежавшую первобытному океану Тетис.

Менее чем за год вода заполнила весь средиземноморский бассейн от Гибралтара до Сицилии. Взяв небольшую паузу у второй горной цепи, соединявшей Ливию и Италию, вода затем прорвала и ее и затопила низменности, простиравшиеся до границ Ближнего Востока. Засушливые долины, сверкавшие всевозможными цветами соляные холмы, русла рек с пышной растительностью, птичьи гнезда, спрятанные среди деревьев, каньоны и холмы – всё погибло. Катастрофа пощадила лишь самые высокие плато.

Твари, пережившие потоп, были отрезаны от привычных путей миграций. Одни из них в поисках спасения долго пробирались вдоль