Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков Страница 21

третью, и это считалось допустимо и нормально…»[357] Ажиотаж по поводу присуждения высшей оценки объяснялся просто: согласно правилам, достаточно было получить в течение года три первые категории или восемь вторых, чтобы перейти из общих классов в индивидуальную мастерскую. Процедура вынесения решения в конце каждого месяца отличалась одной замечательной особенностью: вместе с профессорами в ней в качестве помощника принимал участие служащий, известный в училище под именем Василий-глиномят. Он много лет неизменно присутствовал на обсуждении ученических работ и, как пишет Владимир Милашевский, «понаторел, постиг премудрость!»[358]. Свою образованность Василий поставил на службу корысти, заранее предсказывая, чья работа получит заветную первую категорию, и предлагая назначенному им кандидату в победители поспорить на деньги. Мало того что, никогда не ошибаясь, он оставался в денежном выигрыше, но и «выпрашивал оригинал рисунка, если тот не оставался при Академии. Эти рисунки почти никто не ценил и на радостях ему дарили. За сорок лет своей профессии натурщика и профессорского „сопровождающего“ он собрал огромную коллекцию. Говорили, что у него есть Врубель, Серов, Репин… Савинов, Фешин, Борис Григорьев, Александр Яковлевo, Шухаевo, Митуричo»[359].

Война через несколько месяцев после ее начала, когда схлынул «девятый вал» патриотических настроений, словно отдалилась. Или, вернее, заняла отведенное ей тыловой жизнью место. Кроме газет, студентам напоминал о ней развернутый в Академии госпиталь, а также благотворительные лотереи и лекции в пользу раненых. Модоров был военнообязанным, ратником 2-го разряда[360]. В эту категорию относили резервистов, неспособных к несению воинской службы по здоровью, семейным обстоятельствам или в связи с отсрочками, льготами. Точно неизвестно, какое именно основание было у Модорова[361]. Он попал в «неспособные» еще в 1911 году, когда проходил призыв. Скорее всего, причиной, по которой Федор Александрович пропустил все войны своего века, стала болезнь: как и его отец, он страдал туберкулезом. Отличавшийся крепким сложением, физической силой, всю жизнь друживший с военными и ветеранами, Модоров, видимо, слегка комплексовал по поводу партикулярной судьбы, всячески подчеркивая свой сугубо штатский характер. Остро переживать происходящее заставляла Федора участь близких товарищей-фронтовиков. Так, в самое пекло угодил Василий Голубев, с которым он учился в Мстёре и Казани и вместе с которым поступил в ВХУ. После ускоренного курса Александровского военного училища тот вышел прапорщиком в боевую часть, получил контузию, был ранен, Федор навещал его в госпитале на Английской набережной. Василий Голубев прошел всю Первую мировую войну, а за ней Гражданскую. Снова они встретятся с Модоровым уже в начале 1920-х в связи с делами АХРРа. В батальной мастерской Николая Самокиша, где Модоров часто бывал, в 1915–1916 годах сформировался Военно-художественный отряд Императорской Главной квартиры. Вместе со своим профессором на передовую выезжали Петр Котов, Петр Митурич, Петр Покаржевский, Карп Трохименко[362], Рудольф Френцo. Кроме зарисовок, портретных набросков, этюдов, молодые художники привезли в Академию рассказы о том, как бывали под обстрелом и чуть не погибли в крепости Осовец[363].

Несмотря на события в мире, студенческая рутина составляла им конкуренцию, а во многом даже затмевала, поскольку война входила в привычку. Академия постепенно обживалась Модоровым как новый дом. Если на первых порах его сковывала полная сосредоточенность на ритме учебных занятий, то со временем намоленное место все полнее раскрывалось в подробностях своего обихода. Эпицентром общественной жизни служила столовая – «огромное помещение с длинными столами… вдоль буфетной стойки»[364] и роялем. «Столовая была не только местом для обедов, но и чем-то вроде интеллектуального клуба, которым ведал ученик Маковского Катуркинo»[365]. Владимир Милашевский вспоминал: «На столе лежали альбомы, где каждый мог делать наброски и зарисовки. Когда альбомы заполнялись, из них вырезались наиболее удачные рисунки и вклеивались в другой, сводный альбом, некий альбом-музей столовой»[366]. Вне конкуренции в модоровские времена были рисунки Александра Яковлева. Обретение места в «столовском» альбоме означало общественное признание, и такой успех ценился выше, чем формальные оценки педагогов.

«Вся атмосфера академической столовой была родной для академистов, – рассказывал Милашевский. – Мы сидели в ней после дневных занятий, болтали, обедали, пили чай… пока ровно в пять часов не прогремит звонок к рисунку»[367]. Столовая зримо представляла разнообразие ученического сообщества ВХУ: «Тут были и хорошо зарабатывающие молодые художники, и архитекторы, и юноши, не нуждающиеся ни в каких заработках, сынки состоятельных родителей. Тут были юноши-интеллигенты с весьма скромными средствами и были остронуждающиеся, дети бедняков, пробивающие дорогу собственными руками и талантами. Одни завтракали бифштексом по-гамбургски с яйцом поверх мягкого, полузажаренного мяса, обложенного луком, запивая пышно поданное блюдо стаканом душистого кофе с пирожным… Другие, сидевшие рядом, уминали гречневую кашу, правда, с куском сливочного масла. Она стоила семь копеек, хлеб бесплатный – ешь сколько угодно, так что можно было вполне насытиться, ограничившись этим. Большая была разница и в смысле заработков и успехов… Столовая, как сцена фантастического спектакля, блистала персонажами контрастными и почти несовместимыми в другом месте: изысканные оскар-уайльдовские денди с подчеркнуто светскими манерами – и серьезные труженики в стиле русских интеллигентов в скромных пиджачках, куртки и блузы неимущих – и костюмы почти из „Фауста“… Интеллектуальный, культурный уровень был также различен. Одни свободно болтали по-французски, были знатоками литературы, музыки в их самых новейших и утонченных формах, образование других сильно хромало и вкусы были отсталыми»[368].

Автор этих строк, Владимир Милашевский, рафинированный молодой интеллигент, мирискусник, близкий к кругу Александра Бенуа, сам смотрел на товарищей Модорова свысока: «Вот сидит живописец из Казани, их сразу можно было узнать по особому отпечатку. На нем черная куртка со светлыми пуговицами, немного замызгана, заношена, но зато казенно, всероссийски установлено! Форма! Студент, а не кто-нибудь! На бархатной петлице воротника – золотая бляшка-эмблема в подражание молоточкам технологов… Тут тебе и Аполлон, и палитра с кистями, и треугольник с циркулем! Знай наших! Из-за воротника выглядывает синяя сатиновая косоворотка. Он представитель матушки России, нутряной, почти азиатской»[369]. Модоров описанному типу не соответствовал, но, безусловно, связь с «нутряной» Россией мог олицетворять. Довольно быстро обретя свое место в пестрой студенческой корпорации, он постепенно поднимался по ступеням ее неформальной иерархии: определенно не мог быть авторитетом в глазах того же Милашевского, зато пользовался симпатией и доверием студенческого большинства. Этот факт проявят события после Февральской революции. Пока же в столовой Академии, как на подиуме, блистали местные знаменитости – те, кто творческими успехами или странностями поставили себя в фокус всеобщего внимания. Из «старичков», кроме уже упомянутого Ивана Мясоедова, обычно приходившего с женой, маленькой итальянкой, «величайшим почтением»[370] пользовался сын Репина Юрийo. Из-за особенностей его поведения и костюма, напоминавшего рубище,