Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов Страница 16

И вновь, казалось бы, на этом можно закончить настоящую книгу. Те, кто высоко ценит взгляды Дюшана, вероятно, уже смирились с утвердительным ответом на вынесенный в название вопрос. Те же, кто не принимает, не понимает, не воспринимает его искусство, не согласятся и с приведёнными словами. Однако наша задача состоит вовсе не в том, чтобы сформировать у читателя точку зрения за счёт чужих мнений, сколь бы авторитетными они ни были. Потому отметим, что и в позиции Дюшана можно отыскать определённую контраргументацию: всё дело в том, что он размывал понятие искусства до такой степени, чтобы оно охватывало любую деятельность человека. Тут стоит вспомнить приведённые выше слова Льва Толстого и задаться вопросом: не исчезает ли оно из бытия, начисто теряя очертания? В таком случае рассуждения французского художника приводят к выводу, будто нейросети настоящее искусство не создают, потому что сейчас его не создаёт никто и ничто.

Голоса, предрекающие и даже постулирующие уже произошедшую смерть / гибель искусства, а также конец прекрасного, раздавались и значительно раньше. Скажем, в начале XIX века Георг Вильгельм Фридрих Гегель, методично развивавший взгляды Платона, писал, что высшая потребность духа более с искусством не связана: оно, дескать, выполнило свою задачу – свершилось. Правда, на освободившееся место Гегель прочил науку и философию, что, как мы уже знаем, тоже довольно далеко от реального положения дел. Дюшан же ни о какой смерти не говорил. Демонстративно отказываясь от традиционного понятия, в англоязычных интервью он заменял “art” на условное “A-R-T”. Девальвация ли это? Напротив, на место малозаметного короткого слова приходит необычный термин, который уже благодаря начертанию буквально выпрыгивает из строки. Он резко возражал и когда его творчество пытались называть “anti-art”. Всё потому, что “A-R-T” – не отрицание, но эволюционная стадия развития того, что в Древнем Египте наносили на стены монарших усыпальниц, а в Риме ставили на площадях.

Взгляд Дюшана приведён здесь вовсе не по той причине, что он подталкивает к утвердительному ответу на центральный вопрос настоящей книги. Он нужен, чтобы сделать максимально бесспорным тезис, что “настоящее искусство” сейчас – это не то же самое, что творения Рембрандта или Леонардо в наши дни. Более того, в этом нет ничего удивительного и даже, честно говоря, примечательного. Особый статус данному утверждению придают лишь те бурная полемика и несогласие, которые скрывают его очевидность. Ещё Эдгар Дега, рассуждая о прекрасном совсем другого времени, говорил: “Воздух, который мы видим на картинах старых мастеров, – это не тот воздух, которым мы дышим”. Стоит хотя бы задуматься, насколько когерентным текущему моменту кислородом наполнены работы, создаваемые нейросетями.

Существует расхожее и весьма прискорбное мнение, будто техника едва ли не враждебна искусству. Но на самом деле подлинному художественному произведению идёт на благо всё, включая, скажем, гаджеты. Одно из примечательных подтверждений тому – случай канадского пианиста и композитора Гленна Гульда, без сомнения являвшегося лучшим исполнителем Баха и не только. Гульд жил в середине XX века, был огромным фанатом техники и в своей работе постоянно использовал портативные магнитофоны, диктофоны и другие устройства. Он многократно переслушивал собственные записи, сделанные разными способами, и именно с их помощью отточил своё мастерство до совершенства. Гульд был бы попросту невозможен на более раннем этапе развития техники! Вдумайтесь: человек, который показал всему миру, как играть Баха, не мог бы родиться при жизни композитора в XVIII столетии!

С Гульдом вообще много интересного. Он хотел “отменить аплодисменты”, но это оказалось не в его власти, потому в возрасте всего тридцати одного года Гленн прервал свою концертную деятельность. Ещё раз вдумайтесь: человек выступил всего порядка двухсот раз и оказался одним из самых влиятельных музыкантов своего времени!

Закончив концертировать, Гульд стал работать исключительно в студии, где с помощью технических средств доводил свои интерпретации до идеала. Исполнитель-монтажёр, он продемонстрировал то, что прежде казалось недоступным, – подлинное совершенство. Скажете, что исполнительство не творчество, поскольку не создаёт ничего нового? Это странная точка зрения. Когда музыкант играет, он не просто следует инструкциям, но вкладывает в произведение личное понимание, эмоции и интонации, делающие каждую интерпретацию уникальной. Даже при наличии точных указаний он должен принять множество решений относительно темпа, динамики, акцентов и других нюансов, что требует художественного чутья и выразительности. Добавим: это чрезвычайно архаичное искусство, потому новация в нём – незаурядный случай.

Было в Гульде и нечто относящееся совсем уж к эпатажному жанру. Скажем, вдобавок он считал себя музыкальным критиком и, помимо прочего, писал под двадцатью четырьмя псевдонимами иногда ругательные, а иногда просто энигматичные рецензии на собственные концерты.

Споры о том, что относить к искусству, а что нет, принимали порой ещё более изощрённые формы. Здесь вновь нельзя не вспомнить Йозефа Бойса, который был не только художником, но и педагогом, а также одним из ключевых идеологов постмодерна. Рассуждая о нём, само понятие “художник” следует трактовать не в смысле живописи, а в наиболее широком смысле искусства как такового. Бойса отстранили от преподавания в его же альма-матер – Дюссельдорфской академии – за то, что он принял к себе на курс скульпторов всех, кто просто выразил желание и принёс документы. Однако таков был важный аспект его кодекса: Бойс был убеждён, что заниматься искусством может каждый человек. Это, безусловно, противоречило принятым установкам: дескать, во-первых, творчество требует способностей, а во-вторых, профессиональная художественная сфера должна быть огорожена институциональным забором с узкими калитками, над которыми написано: “Посторонним вход воспрещён”. Не то чтобы калитки особо охранялись, но традиционно принципиальным является момент, что люди, не имеющие дипломов академий, должны через них прорываться с усилием – спокойно заходить нельзя. И ведь наверняка, если бы Midjourney не стала общедоступной, а позиционировала себя как профессиональное программное обеспечение для художников, восприятие её произведений тоже было бы иным, а вопрос, вынесенный в название, казался бы едва ли не решённым априорно. Недаром американский философ Джордж Дики утверждал, будто искусство – это всё, что именуется так художниками, галереями и прочими профессионалами из “мира искусства”. И в таком случае принципиальным становится следующий момент: что важнее – то обстоятельство, что рисующие модели созданы программистами, или то, что они обучаются на невероятном объёме признанной визуальной культуры, усваивая