Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс Страница 12

статус людей, лишив их идентичности и индивидуальности, что не ограничивалось коротким промежутком между захватом и продажей, а включало «реиндивидуализацию посредством приобретения новых статусов» в разных ситуациях, но при этом люди неизменно оставались «потенциальным товаром» с возможностью перепродажи[84]. Однако в случае с предметами понятие биографии существует для твердой фиксации границ объекта и сведения его к контексту по мере того, как объект перемещается между «режимами ценности», как писал Копытофф. Другие предметы продолжают жить в материальной форме, превращаясь, скорее, в событие, нежели в историю жизни[85]. Это очевидно на примере священных и королевских реликвий, порой являющихся олицетворением предков и превращенных в груз, когда объекты, которые нельзя дарить, то есть неотчуждаемые объекты, отнимались силой, уничтожались, переплавлялись, рассеивались по всему миру, превращались в пыль, чтобы, как и порабощенные люди, в какой-то степени претерпеть то, что историк и социолог Орландо Паттерсон назвал «социальной смертью» порабощенных африканцев, попавших во вселенную расовой идеологии и жестокой объективации и превращенных в «докучливую» помеху для белых, «символ поверженного врага»[86]. Управление чужой собственностью, наделение правом на жизнь или смерть, тотальный контроль над средой обитания характеризуют отношения хозяина и раба, что и произошло в Западной Африке после осквернения наследия предков: тогда и появилась возможность продажи священных или королевских ценностей, воображаемое право разрушать и грабить, извлекать выгоду, превращать это наследие в специфическую форму собственности, имеющую много общего с рабством[87], как будто наследие прошлого и человеческое настоящее могут трансформироваться в «третий аспект», как называл это историк и социолог Пол Гилрой, потому что «человеческие тела порабощаются и уничтожаются проще, чем все остальное»: «Туземец, враг, пленник и все остальные представители неопределенного “третьего звена” между животным и человеком могут быть призваны к ответу лишь в результате чрезвычайного положения и свирепых законов военного времени. Их униженное положение подчеркивает тот факт, что они не могут быть взаимно наделены той же полноценной человеческой природой, которой обладают их состоятельные захватчики, судьи, палачи и другие люди, превосходящие их в расовом отношении»[88].

* * *

Представляя свою концепцию «антимузея», Ашиль Мбембе в качестве примера приводит музейную презентацию трансатлантического рабства, где «раб в лучшем случае предстает как приложение к истории, цитата в конце страницы, посвященной кому-то другому, придаток к другим местам и другим вещам. И потому если бы раб действительно попал в музей в таком виде, в каком он существует на сегодняшний день, то этот музей автоматически бы прекратил свое существование»[89].

С учетом всего вышеизложенного перед европейскими антропологическими музеями стоит двойная задача: использовать свой статус уникальных публичных пространств и указателей долгой колониальной истории, чтобы изменить наши представления о Британской империи и поддержать сообщества глобального юга, помогая им в создании совершенно иной модели музеев.

С этой целью изучение некрологов (знаний, накопленных в результате человеческих смертей и потерь) этнологического музея означает сопротивление идее запутанности и биографии объектов, благодаря которой концепция Ника Томаса вызывает жалобы, поскольку «кросскультурная любознательность дискредитируется и стигматизируется», а также «постоянно поднимаются вопросы репатриации»[90]: «Понятие репатриации, выражаясь термином из области бытовой электроники, “загружено” убедительными выводами о культурной собственности, идентичности, коллективности и принадлежности <…>. В мире общественной политики реституция представляет собой бесплодное состязание, однако длительное взаимодействие в уютной обстановке музейных хранилищ и мастерских вылилось в интерес к поддержанию этих отношений. Определенные формы музейных полномочий или набор цифровых образов могут быть “репатриированы”, может быть внедрена терминология “кураторства”, объекты могут передаваться на длительный срок, столичные музеи могут спонсировать обучение, стажировку или другие программы для представителей коренных сообществ, развивать их навыки иными способами и становиться <…>».

Прошу извинить меня за неоконченную цитату Ника Томаса. Читатели наверняка уже уловили суть. Теперь цена вопроса совершенно ясна. Перед нами стоит недвусмысленный выбор между бесконечными академическими дискуссиями об обучении и сдаче в аренду и целенаправленными антирасистскими действиями по демонтажу и трансформации.

Археология – вовсе не наука о следах прошлого, это наука о временно́м отрезке человеческой жизни. Некрография Бенина 1897 года является экспертно-криминалистическим расследованием, а не антропо-историческим упражнением, которое ставит перед собой цель не просто заявить о преступлениях и осмыслить прошлое подобно историку, а начать действовать в настоящем.

Наша цель должна заключаться в трансформации целей антропологического музея. Предлагаю считать это переходом от площадки для презентаций к тому, что Ханна Арендт называла «пространством проявления»[91], где полномочия кураторов значительно урезаны и децентрализованы, а экспертные знания о коллекциях открыты для всего мира. Чтобы начать писать эту некрографию, эту историю потерь, мы должны вначале рассмотреть одну из самых главных патологий викторианской «расовой науки» – белую проекцию.

4. Белая проекция

«Как правило, предмет искусства невозможно добыть без определенной степени насилия. Я предполагаю, что половина экспонатов вашего музея была украдена».

Рихард Кандт в письме Феликсу фон Лушану, заместителю директора Этнологического музея в Берлине, 1897 год[92]

Почему же прозорливое замечание господина Кандта о насилии, сопровождавшем колониальные коллекции, в письме к куратору берлинского музея фон Лушану, написанному через несколько недель после разграбления Бенин-Сити, вызвало дискуссию среди британских музейных специалистов сегодняшнего дня?

Одной из причин этого морального отставания является неспособность британцев признать наше колониальное прошлое. Двенадцать десятилетий спустя все еще не утерян интерес к Бриллиантовому юбилею королевы Виктории 1897 года, а особенно к периоду между 23 сентября 1896 года (тогда по длительности правления она обогнала Георга III) и днем празднования в июне 1897 года, названного Джозефом Чемберленом «Праздником Британской империи»[93]. Нам ничего не известно о роли 77-летней королевы, которой только новые глазные капли из кокаина и раствора белладонны помогали прочесть мелкий шрифт государственных газет, в разработке плана бенинской экспедиции 1897 года[94].

Вскоре после разграбления Бенин-Сити в 1897 году в своей речи перед членами Королевского географического общества Джордж Голди напомнил собравшимся, что «в большой степени благодаря принцу-консорту парламент обратился к вопросу» Западной Африки[95]. Это была отсылка к знаменитой речи принца Альберта в лондонском Эксетер-Холле 1 июня 1840-го в роли президента Общества искоренения работорговли и цивилизации Африки имени Томаса Фауэлла Бакстона, которая была произнесена в период поэтапного принятия указа 1838 года об эмансипации рабов согласно закону об отмене рабства, а также продолжающегося давления со стороны Общества защиты коренных народов (основано в 1837 году). Речь Альберта привела к тому, что парламент поддержал катастрофическую «африканскую колонизаторскую экспедицию» или «нигерскую экспедицию» 1841 года, за которую выступали британские миссионерские группы и активисты, чтобы «открыть» дельту Нигера трем принципам Бакстона и Давида Ливингстона (цивилизация, христианство, торговля)