Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг Страница 9

Это было важно. С 1870 по 1914 год экспортные показатели повсеместно выросли: в Индии и Индонезии удвоились, в Китае утроились. А в Японии, которую американские канонерки заставили выйти из более чем двухвековой изоляции, экспорт вырос с нуля до 7% национального продукта за два поколения. Доля международной торговли в объеме мирового производства также выросла: с 1,5% в 1500 году до 17% в 1913 году. Сегодня этот показатель – 30%22.

Экономист Ричард Болдуин назвал этот период «первым разделением»: из-за падения транспортных расходов производство товаров больше не было привязано к месту потребления. Теперь их можно было изготавливать там, где это дешевле, а продавать в богатых странах23.

Но это не «сделало мир плоским»[29]. Производство сложных товаров требовало личных контактов, доверия и переговоров. Болдуиновское «первое разделение» означало, что производства не просто перемещались туда, где было дешевле всего, а туда, где можно было сэкономить еще и на коммуникационных издержках.

Заводы группировались в промышленных центрах, где было удобнее налаживать связи, обмениваться знаниями и привлекать специалистов. Это способствовало концентрации идей и технологий в отдельных регионах. Таким образом, мир перед Первой мировой войной процветал в своем экономическом Эльдорадо, но неравномерно. В Раю затаился Змей: пока «глобальный Север» индустриализировался и богател, страны «глобального Юга» либо оставались слаборазвитыми, либо вообще подвергались деиндустриализации24.

Северо-западная Европа получила огромные преимущества в промышленном производстве, а периферия – в добыче сырья. Медь, уголь, кофе и другие ресурсы стали легкодоступными благодаря железным дорогам и пароходам. Это ускорило специализацию регионов: индустриальные центры сосредоточились на производстве, а периферия – на экспорте сырья. Это имело огромное экономическое значение.

Социальная отдача от инвестиций в технологии и инфраструктуру была огромной. Роберт Фогель подсчитал, что социальная норма прибыли трансконтинентальной железной дороги Union Pacific составляла около 30% в год25.

Рост торговли позволил максимально использовать сравнительные преимущества регионов. Если у двух стран были различия в стоимости производства, они могли выигрывать от торговли: экспортировать относительно дешевый товар и импортировать относительно дорогой. Однажды достигнутое преимущество, как правило, сохраняется надолго. Например, Великобритания десятилетиями экспортировала хлопчатобумажные ткани, хотя ее технологии их производства могли прекрасно работать в любой другой стране. Так что с 1800 по 1910 год британский экспорт хлопчатобумажных тканей непрерывно рос, достигнув перед Первой мировой войной пика в 1,1 миллиарда фунтов стерлингов в год26.

Эта логика распространялась на многие сферы. Страна, не способная производить машины, но умеющая выращивать продовольствие, могла улучшить свое положение, экспортируя продукты и импортируя технику. Страна, лидирующая в производстве автомобилей, но оказавшаяся еще успешнее в авиастроении, могла добиться успеха, экспортируя самолеты и импортируя машины. Неважно, в чем было преимущество страны: в предпринимателях-новаторах, в сообществе инженеров-практиков, высокообразованной рабочей силе, богатых природных ресурсах или просто дешевых рабочих – расширение торговли обеспечивало рост благосостояния во всем мире.

Это следствие того, что финансы и торговля последовали за рабочей силой. Мировая экономика в 1870–1914 годах отличалась высокой инвестиционной активностью. Индустриализация Западной Европы и Северной Америки обеспечила достаточно рабочих рук и ресурсов для промышленного производства, строительства железных дорог, судов, портов, телеграфных линий и прочей инфраструктуры, необходимой для глобализации. В 1865 году в мире насчитывалось двадцать тысяч миль железных дорог, в 1914 году – триста тысяч миль, а сегодня их около миллиона миль.

Рабочие в Гамбурге ели дешевый хлеб, изготовленный из пшеницы из Северной Дакоты или Украины. Лондонские инвесторы финансировали медные рудники в Монтане и железные дороги в Калифорнии (а железнодорожный магнат Леланд Стэнфорд направлял значительную часть средств в свой карман). В Токио предприниматели при поддержке государства закупали электрооборудование, произведенное в Гамбурге. А телеграфные провода, соединявшие их всех, изготавливались из меди Монтаны и каучука, собранного китайскими рабочими в Малайе и индийскими в Бенгалии.

В 1919 году Джон Мейнард Кейнс писал, что к 1914 году для среднего и высшего классов «жизнь предлагала по низкой цене и с минимальными хлопотами удобства, комфорт и блага, недоступные самым богатым и могущественным монархам других эпох»27.

В итоге для рабочего класса росла разница между уровнем жизни и прожиточным минимумом, особенно в регионах, связанных с международной торговлей. Мальтузианские силы отреагировали: в 1914 году было пять человек там, где поколение назад было четыре. За полвека численность населения выросла больше, чем за предыдущие полтысячелетия аграрной эпохи. Однако кризиса с продовольствием не возникало: благодаря инвестициям и технологиям ресурсы успевали за ростом населения. «Дьявол» Мальтуса оказался скован.

Поговорим о коммуникации.

Около 1800 года Артур Уэлсли, четвертый сын из обедневшей англо-ирландской аристократической семьи, решил сделать карьеру. Он получил звание майора в 33-м пехотном полку британской армии, купив его за деньги, занятые у старшего брата Ричарда. (Британское правительство считало, что офицерский корпус, состоявший из родственников богатых землевладельцев, никогда не повторит квазивоенную диктатуру 1650–1660 годов. Поэтому существовало правило, что офицеры должны покупать свои звания.) Позже Ричард, став вице-королем Индии, помог Артуру получить звание генерала. Так начался путь будущего герцога Веллингтона, который позже одержал победу над армией Наполеона. Сам он считал своей лучшей битвой не Ватерлоо, а сражение при Ассайе во Второй англо-маратхской войне28.

Дорога в Индию из Великобритании заняла у Артура Уэлсли семь месяцев, обратно – шесть. Это означало, что инструкции и приказы британского правительства устаревали еще до того, как достигали Индии. Переписка превращалась в два монолога, а управление на расстоянии становилось хаотичным и рискованным.

Электрический телеграф изменил ситуацию. Теперь сообщения передавались почти мгновенно, что сокращало разрыв между решениями и их исполнением.

Не все считали это полезным. Американский писатель и философ Генри Дэвид Торо ворчал: «Мы торопимся проложить телеграф от Мэна до Техаса, но, возможно, им нечего сказать друг другу»29.

Возможно, Техасу нечему было учиться у штата Мэн, но в 1860 году было чему поучиться у Чикаго, когда на съезде в Вигваме Республиканская партия выдвинула Авраама Линкольна кандидатом в президенты. Это запустило цепь событий, которые привели к Гражданской войне, гибели двадцати пяти тысяч белых техасцев и освобождению рабов. Возможно, штату Мэн, в свою очередь, и не нужно было многому учиться у Техаса, но для местных рыбаков телеграфные сводки цен на рыбу в Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии были очень важны.

Знание цены на рыбу полезно, а ликвидация рабства – чрезвычайно важна. И эти две ситуации показывают, как много изменил телеграф. С появлением языка люди обрели способность быстро делиться информацией. Если кто-то в группе знает что-то полезное, очень быстро об этом узнают все, в том числе и за пределами